Люби сильнее
Шрифт:
Только в этот миг полновесно понимаю: это таки случилось.
Черт возьми… Окольцевал…
Маруся Градская!
Как только кольца занимают свои законные и, я уверен, пожизненные места, целую жену. До того, как следует помпезная команда регистратора. Целую, отпустить не в силах.
Вот мои масштабы. Объемы владения, к которым я всегда стремился.
Моя Маруся, ради нее добьюсь всего прочего земного.
Слышу крики и свист, нестройные поздравления, хлопки и хохот. Но оторваться получается, лишь когда рядом маячат родители. Кто-то из них меня тактично по плечу постукивает. Отлепившись друг от друга, все еще ошалевшие от произошедшего, принимаем с Машкой первые поздравления.
Мама плачет, это обычное дело. А вот у Евы Павловны слезы вижу впервые. Пробирает эта сила так, как вообразить не мог. Пока мой отец обнимает Марусю и что-то ей говорит, позволяю
Папа Тит, как ни странно, ничего не говорит. Потом пойму, что он приберег свою энергию, чтобы максимально долбануть в ресторане. Сейчас же он со смехом и заметно поблескивающими глазами открывает шампанское. Оно пеной вылетает из бутылки. Я с ним солидарен. С шампанским, конечно. Подобное внутри меня творится – фонтаном счастье бьет.
Папа, приобняв маму, выкрикивает в толпу:
– Кузе не наливать!
Редко называет ее так прилюдно. Но, кажется, именно это помогает ей справиться с потоками слез.
Хвала Богу, марш Мендельсона больше не врубают. Басит какая-то быстрая хитовая композиция, когда я подрываю Марусю на руки и под прицельным конфетно-лепестковым обстрелом несу по красной ковровой дорожке к выходу.
Шампанское на каждом повороте наливают, а голова ведь и без того кружится. В зал ресторана входим заметно на хмеле. Но больше от эмоций, конечно же. Здесь и начинается самая жара. Папа Тит задает, как никогда. Даже мама Ева в некоторых моментах рукой глаза прикрывает. Но смеются все буквально до слез. Это мы тамаду веселим, а не он нас.
– Я знал, что это когда-нибудь случится, – говорит тесть, поднявшись для первого тоста.
– Ты всегда все знаешь, – задумчиво подтверждает мама Ева.
– Да, кстати, – мгновение улыбается только ей. Потом вновь на нас с Марусей смотрит. Стоим перед ним, ее уже прилично потряхивает. Сжимая ладонь, машинально бросаю привычно суровое: «Не плачь». – Вот! – смеется папа Тит, подмечая этот момент. И мы все понимаем, к чему он ведет. Тоже смеемся. – Когда вы ссорились в пух и прах, дрались и с воплями расходились, стоило вмешаться взрослым, всегда объединялись. Маруся кричала, Яр, подставляя лоб, бросался ее спасать. Ярик… Ну, Ярик у нас, конечно, не вопил. Обычно кто-то из взрослых отчаянно его ругал. Тогда Маша ноги сбивала, летела ему на выручку, частенько брала на себя вину, упрашивала не наказывать. Да-да, мы это отлично просекали, – снова смеется, а за ним остальные. – Градёныш, конечно, сычал что-то типа: «Сгинь, святоша. Не надо меня выгораживать!», Маня фыркала и упорно продолжала действовать, – на этот раз некоторых хохот до слез доводит. Никита, брат мой, пополам складывается, выкрикивая: «Именно так и было!». Нам с Машкой тоже смешно, конечно. Только взвинченные до предела эмоции не позволяют вовсю поржать над ситуацией. Делаем это как-то осторожно. Ждем, что папа Тит дальше скажет. – К сожалению, я не все могу повторить. Цензура не пропустит, – под новый рокот хохота прижимает свободную руку к груди. – Они в любом случае еще двести раз спорили, кто кому что должен… И убегали в беседку, зализывать раны. А однажды Маруся примчалась домой из школы и заявила: «Папка… Ярик такой смелый! Как ты! Или даже круче! Я думала, не бывает так… Хоть он и грубиян, наверное, я его немножко люблю. Он ради меня всех-всех раскидал!!!» – не знаю, как там дышит святоша, а у меня сердце все пути поступления кислорода перекрывает. Распирает грудную клетку и натужно толкается. Кровь горит, по коже мурашки идут. – Все началось… Все началось двадцать один год назад. Маруся родилась раньше срока, и ничего ведь не предвещало... Позже я понял, что она просто не могла отстать от Ярика, – Машка, смахивая новую порцию слез, смеется и кивает, подтверждая эту теорию. А я уже тупо молюсь, чтобы этот тост закончился до того, как я, блядь, расклеюсь. Всю подшивку нещадно трясет. – Заканчиваю, заканчиваю, – заверяет папа Тит, будто мысли мои читая. – Сегодня, в день долгожданного объединения, хочу пожелать вам только терпения. Любовь у вас есть. Счастье точно будет. Остается лишь в процессе мелкие душевные косточки друг другу не поломать.
– У души нет костей, – резонно вставляет мама Ева.
– Еще как есть! Они и держат весь каркас.
– Ну-с… – присвистывает она. – Каков итог?
– Горько молодым! – выкрикивает папа Тит, подрывая на ту же волну весь зал.
Целую, конечно. Сегодня уже не в первый раз и далеко не в последний, но с тем же неуёмным голодом. Не могу насытиться тем, что Маруся
полностью моя.Отныне и навсегда полноправная часть меня. Большая часть.
40
Ярослав
Судя по танцам, эту свадьбу запомнят все. У папы Тита либо водка заговоренная, либо все же дар внушения, как шаровая молния. Приложила всех нехило. Зато к нам с Марусей, как она и просила, градус внимания разительно слабеет.
Не могу на нее насмотреться. Да, вот так банально и по-пацански сопливо, глотаю свой извечный, но сегодня в разы усиленный восторг. Ярче солнца она. Ослепляет и в макушку прикладывает.
– Марусь, когда там уже главный шабаш? – пытаюсь пробиться через слои пышной ткани к ее бедру. – Я поплыл.
– Тихо ты, Ярик, – шипит, потом и вовсе пищит, когда добираюсь-таки до затянутого в тонкий капрон колена.
Хорошо, что никому до нас нет дела.
– Сама ша, святоша. Черт с этим платьем, есть риск опрокинуть стол.
– Вот именно… Наверное, еще немного, и можно будет уйти.
– Да, еще немного подождем.
Рано расслабились, как оказывается. Решили, что все самое трудное позади. Понимаем, что ошиблись, когда с бокалом поднимается мама Ева.
– Это, наверное, первое и последнее, что я скажу во всеуслышанье, как тост, – она берет паузу, мы с Марусей в это время поднимаемся. – Трудно быть мамой. Не здесь, не здесь, – касается плеч и виска поочередно. Затем кладет ладонь на сердце. – Здесь, – слышу дрожащий вдох Машки и понимаю, что просить ее не плакать бесполезно уже. – Дети уходят. Это естественное и ожидаемое течение жизни. Первое время тяжело слушать тишину и входить в пустую комнату… Папа бодрится, – кивает на Адама Терентьевича, – только ему тоже непросто отдавать своего ребенка другому человеку. Кто нас знает, понимает, что мы… нестандартные, слегка сумасшедшие родители. Единственное, что нас усмиряет и радует – то, что Машу забирает Яр. Другому не отдали бы, – в который раз отмечаю, что смешно всем, кроме меня. Просто стараюсь ровно дышать. – Не обижайте друг друга. Что бы ни случилось, будьте так же, как в детстве, против всего мира, но вместе.
Едва мы пригубляем шампанское и свободно выдыхаем, на большом экране появляются Машкины детские фотографии. Невольно ржу, поймав взглядом кадр, где она вся в зеленке. Затем вижу следующие кадр за кадром снимки с папой Титом и понимаю, к чему идет. Он то с девчачьими ярко-розовыми резиночками в волосах, то в костюме супергероя. Маруся, ясное дело, рядом с ним еще трешовее одета. На многих фотографиях нахожу себя. Увековечен и выставлен на общее обозрение, например, наш незабываемый поход в горы, во время которого я свалился и счесал лоб. На снимке зло щурюсь, чтобы сдержать слезы. А святоша озабоченно прижимает к сочащейся ране лист подорожника.
– Смотри, смотри, пока я тебя спасала, они смеялись и фотографировали, – иронизирует она, так чтобы все услышали.
Смеемся, безусловно. Еще несколько фотографий просматриваем. А потом видео стопорится на кадре нашей первой школьной линейки. Торжество, конечно же, фоном. Большую часть фото занимают Маруся с двумя несоизмеримо огромными бантами и папа Тит. Их широкие улыбки. В Машкиной – зубы через один. У обоих полные счастья глаза.
Начинается лирический проигрыш, и мне заранее хреново становится.
– Танец невесты с отцом! – выкрикивает в микрофон временно включившийся в работу тамада.
– Лучше бы мы его в кладовке заперли, – выдыхаю машинально. Поймав удивленный Машкин взгляд, уточняю: – Этого лысого Фантомаса, конечно. Не папу.
Забирают святошу. Знаю, что ненадолго это. Выдержу.
Старая программа. То есть традиционная, естественно. Без этого никак.
Зато у разгулявшихся гостей есть возможность восстановить силы. Я тоже перевожу дыхание и просто жду. Сердце прыгает, явно в попытке установить акробатический рекорд. Выше моих сил его придержать.
Напоминаю себе, что она уже безраздельно моя. Родители и их дети – это первая степень родства. У нас же с Марусей – нулевая. Это важнее всего.
Моего отца, очевидно, тоже раскачало. Он вдруг подходит ко мне, приобнимая за плечи, и выдает:
– Если тебе станет легче, могу с тобой тоже потанцевать.
Смешок, который у меня вырывается, прорывает плотину нервного напряжения.
– Нет уж, как-то справлюсь без того.
С другой стороны подбирается мама. Она уж точно не стесняется меня обнимать. Господи... А следом за ней мой старший брат, серьезный моментами Никита Градский. Умеет ведь строить важный вид. Никого не обнимает, разве что мысленно. Но его поддержка всегда ощутимая. Держит за руку лишь свою жену – веселую хохотуху Маринку. Она и сейчас смеется, а я бросаю привычное: