Листопад
Шрифт:
Размышления Буравлева прервал подозрительный стук за Долгим оврагом. Он заспешил к отлогому склону. Стук повторился. На другой стороне, за орешником, кто-то рубил дерево. Буравлев пересек овраг и вышел к порубщику. Суховатый сутулый мужчина, бросив топор, кинулся к еловой заросли. Буравлев побежал ему наперерез. Поняв, что от погони не уйти, порубщик остановился.
– Ну и быстер ты!..
– краснея, заулыбался он.
– А говорили, что лесничий у нас из городских. Лишний шаг не ступит.
Буравлев, едва переводя дыхание, скомандовал незнакомцу:
– Хватит заговаривать зубы. А ну, поворачивай назад. Посмотрим, что ты там натворил.
У
– Собирай со стволов смолу, - приказал Буравлев.
– Да не мешкай!
Залечив надрубленное дерево, строго спросил:
– Ты знаешь, как это называется? У нас за такое по особой статье судят. Лес-то наш объявлен заповедным.
– Ты уж прости меня. Нижние венцы в сарае подгнили. Сменить нечем.
– Ты что, обленился? В лесничестве не можешь выписать?
– наступал Буравлев.
– Я бы тебе таких сосен отпустил, что и во сне не приснятся.
– На скорую руку хотел. Не до ходьбы сейчас. Ноне покос начался.
– Я бы тебе показал покос, что и другим бы наука была! А сейчас иди, только с топором больше не попадайся. Иначе за все спрошу.
Порубщик, обрадованный неожиданным поворотом дела, оживился:
– Что-то ты, Сергей Иванович, сердобольный какой? Я еще никогда не видел, чтобы деревья лечили.
Буравлев строгим взглядом смерил его неказистую фигуру.
– Тебе, как вижу, лет тридцать пять, не больше? Так вот, на свете тебя еще не было, а я с отцом своим эти деревца уже сажал. В них вся моя жизнь. Понятно?..
3
Лес молчал, будто прислушивался к мыслям Буравлева. Неспокойные осины позванивали слюдяной листвой. По стволам медленно стекала душистая роса. В ее капельках вспыхивали и гасли радужные отсветы. Спелым яблоком наливалось высокое небо. Где-то за бором поднималось солнце. От его проникающих в чащу лучей розовели слезинки ландышей, еще крепче становился их дурманящий аромат. У оврагов, соревнуясь друг с другом, допевали свою последнюю песню соловьи. От терпких запахов и от бесконечно меняющихся красок на душе у Буравлева было необыкновенно тепло и радостно. Он опускался в пологие овраги, пересекал лощины, пробивался сквозь гущу молодых сосняков...
На полянах и прогалинах густо зеленела трава, к солнцу тянулись маленькие сочные кочаны заячьей капусты, а вокруг пестрели умытые росой заросли целебной кровохлебки, кудрявились трепещущие, облитые розовым цветом восхода березки и рябинки.
Буравлев выщипывал в траве розовые кукушкины башмачки, надутые, как пузыри, лилово-голубые колокольчики, алые, будто капли крови, гвоздики, румяную россыпь дрёмы...
Под сапогами громко щелкали белые, похожие на грибы пампушки волчьего табака, хрустели незаметные в траве краснотелые мухоморы. Душистыми облаками цветочной пыльцы благоухали золотисто-лиловые некосы лесных лугов. Буравлеву казалось, остановилось само время на перепутье дремучих трав. Остановилось - и не может сдвинуться с места, только над озерками и оврагами отщелкивают свою последнюю песню соловьи.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
1
Шевлюгин принес в дом убитого выхухоля и двух норок.
– У Черного озера взял. Там их уйма!..
– заметил он на вопросительный взгляд сына.
– Зачем ты их убил?
– со злостью бросил Костя.
– На этих зверей отстрела нет.
– А тебе откуда знать?
– Шевлюгин гордо приподнял голову.
Костя достал из шкафика газету, отыскал в ней подчеркнутую карандашом статью и подал ее отцу:
– Вот откуда.
Шевлюгин
отложил в сторонку снятую с выхухоля шкурку, надел очки. В статье рассказывалось о браконьере, которого суд приговорил к тюремному заключению.Лицо Шевлюгина посуровело.
– Ну и что?
– спросил он.
– Отцу уголовную статью подбираешь? Разве для этого тебя учил?
– Я хочу, чтобы ты это уразумел, - сказал Костя.
– Уразумел?
– Шевлюгин швырнул в сторону охотничий нож так, что он вонзился в стенку, закричал: - Молод еще учить!.. Понял?..
– Схватив ободранные тушки зверей, он шагнул к двери, чтобы выбросить их Топтыге, но повернулся к Косте и замахнулся тушками. Костя схватил руку отца и крепко сжал ее.
– Отец, я давно хотел тебе сказать... Ты живешь подлой жизнью.
– Ты что, одурел?
– лицо Шевлюгина посерело.
– На кого замахнулся...
Они встретились взглядами. И Шевлюгин в жестких, ненавидящих глазах сына увидел презрение к себе.
– Отпусти руку, - миролюбиво сказал Шевлюгин.
Костя отпустил руку отца.
Шевлюгин размял затекшие пальцы.
– Сильный, подлец... В меня... Я тебя растил... Ты меня еще попомнишь!
– Я хлеб сам зарабатываю. А ты - браконьер, вор... Понял? И если не бросишь - уходи из дому, а не уйдешь - сам в милицию заявлю.
– Вот как!
– вскипел Шевлюгин, но не бросился на сына с кулаками, а только повторил несколько раз: "Вот как", ссутулясь, старчески прошлепал в сени.
2
Костя, прислушиваясь, узнал хрипловатый голос отца. Он говорил зло и громко. Мать всхлипывала.
– Далась тебе эта Милючиха, - упрекала она.
– Сына бы постыдился. Опять небось собрался к ней? Он ведь догадывается, где ты ночи проводишь. Не дурак, чай!.. Глаза б на тебя не смотрели, кобелина разнесчастный!..
– Помолчала бы, дура!..
– прикрикнул на нее отец.
– Без этой Милючихи ты бы давно с голоду сдохла... Сын твой тоже праведный. Отца из дому сживает. Воспитала в своем гнезде волчонка, радуйся... Вот уйду от вас, посмотрю, как жить будете. Подохнете... Вспомните сто раз... В ноги упадете...
Костя еще несколько минут прислушивался к напористому голосу отца. Хотелось подняться с постели, пройти в кухню и вытолкать его за дверь. Но он не сделал этого, а лишь повернулся к стенке и прикрыл голову одеялом. Ему жалко стало мать, добрую, тихую, покорную. "Вот бывает так, - подумал он, - сходятся люди совсем чужие, неподходящие друг другу, а живут, мучаются. И что в этом толку?"
В сенях сильно хлопнула дверь. Это ушел отец. На кухне зарыдала мать. Костя поднялся и крадучись вышел на улицу. После сумрачной душной комнаты вечер ему показался свежим и прозрачным. Маковки сосен были охвачены закатом и, казалось, горели, как огромные восковые свечи. У крыльца в колени ему сунулась Топтыга. Костя поймал ее за лохматый загривок, прижал к себе. Собака взвизгнула, преданно сунулась холодным носом в его ладонь. Костя ласково потрепал ее по спине.
На душе было холодно и больно. Когда он вернулся в дом, мать стояла посредине кухни: бледная, потерянная. Отблески заката освещали ее лицо, словно она была у костра.
– Надолго это он?
– спросил Костя.
– И ружья не оставил.
Мать посмотрела на него грустными глазами, нерешительно сказала:
– Куда же еще!.. К Милючихе ушел. Совсем.
– Она отвернулась, и плечи ее мелко затряслись.
Костя обнял ее за плечи, усадил на стул.
– Не плачь, мама, проживем и одни. Пусть его...