Листопад
Шрифт:
– Ну так как же с бобрами быть?
– не обращая внимания на сложность тех отношений, которые внезапно создались между старыми друзьями, подзадорил Зырянов.
– Втроем куда ни бывало...
Ковригин знал, что Шевлюгин может легко сбить Зырянова на любой безрассудный поступок. В прошлом году Шевлюгин поспорил с Зыряновым на десятку, что тот не сможет спрыгнуть с кручи головой в Оку. Зырянов, конечно, спрыгнул, да неудачно. Попал в воду не головой, а боком, и чуть не утонул. Хорошо, что был не один, вытащили, а потом с месяц лечился от ушиба.
Ковригин сегодня был в другом настроении.
– Если ты захотел, Матвей, стать богачом, то почему бы тебе не пробраться ночью в банк и не очистить его?
– Ты бы полегче, Степан, не то надорвешься, - сузил глаза Шевлюгин. Чай, не у тещи на блинах.
– А чего?
– улыбнулся Ковригин.
– Без разрешения бить зверя - это то же самое, что и ограбить банк. Цена преступления одинакова.
– Не ожидал, Степан, что ты такой трус, - покачал осуждающе головой Шевлюгин.
– Не пойму, кого ты так боишься? Лесничего, что ли?
– Ты брось мне такие шуточки, - обиделся Ковригин.
– "Боишься"! Пусть и так. Что, по воле ходить надоело? Тогда при чем же Семен? У него еще дети не выросли. Понимать надо.
– А ты не бойся за меня, - вмешался в спор Зырянов.
– Я уж как-нибудь сам решу.
– Давай-ка лучше, Степан, выпьем еще по одной, а там решим, что и как.
– Шевлюгин взял бутылку и только что хотел наполнить стакан Ковригина, как тот заслонил его ладонью.
– Ты что?
– удивился Шевлюгин.
– Аль начальство пить не разрешило?
– Начальство тут ни при чем, а пить больше не буду, - наотрез отказался Ковригин.
– Ага, ясно! Боишься, как бы по пьяному делу не подвели тебя под нарушение закона.
– Шевлюгин украдкой подмигнул Зырянову.
– Вот что, мы пойдем без него. Бобры сейчас что надо. А Ковригин у нас перевоспитался. Они теперь с Буравлевым спелись - и лесниками и егерями стали...
– Он нахмурил брови.
– А меня ведь еще никто не снимал! Я пока хозяин!.. Ясно?..
– Пусть и тебе будет ясно, - вспыхнул Ковригин.
– Только ищи кого-либо другого. Но я тебе не товарищ в этом деле.
Вначале Зырянов серьезно относился к предложению егеря пойти на отстрел бобров. А потом, сообразив, что тот, видимо, решил разыграть Ковригина, как мог поддержал его. Да и какой найдется чудак пойти летом на охоту на пушного зверя! Дразнить рискованной, а порой и глупой затеей своего старого друга у Шевлюгина стало обычным делом, особенно после того, как Ковригина перевели из лесничих в помощники. И этим он пытался посеять неприязнь к Буравлеву.
– Так вот, Матвей!.. Баста!.. Меня уволь.
– И Ковригин уставился на Шевлюгина.
Шевлюгин поднял квадратную голову и громко захохотал, напугал даже Милючиху:
– Слыхал, Семен? Слыхал?!
Шевлюгин вылил со дна бутылки в стакан самогон и опрокинул содержимое в рот. Словно кипятком, обожгло ему язык и горло. Поспешно зачерпнув полную ложку зернистой икры с луком и проглотив ее, он заулыбался.
– Лес принадлежит народу. Так? А мы кто? Тот же народ. Значит, и вся дичь принадлежит нам. Вот тебе и весь сказ.
– Ты пьян, Матвей, - поднимаясь из-за стола,
сочувственно вздохнул Ковригин.– Ну, а мне пора. Спасибо за хлеб-соль...
– И он шагнул к двери.
Шевлюгин не удерживал его, а, наоборот, был доволен, что тот вовремя ушел. Ему было ясно, что предложение, которое хотел он высказать при Ковригине, могло бы бросить на него тень. А что касается бобров, то Ковригин поймет, что это было не что иное, как самый обычный розыгрыш. Шевлюгин понял, что Ковригин отошел от него и что разговор с ним вести небезопасно. И что теперь Ковригин целиком и полностью на стороне Буравлева.
"Сумел все же переметнуться, - пожимал плечами Шевлюгин.
– Кажется, только вчера еще поносил этого Буравлева. А ноне уже другая песня..."
– Разобиделся наш Степан, - нарушил затянувшееся молчание Зырянов. Что-то с ним творится, и не пойму...
– Бирюком живет, вот и рвет и мечет, - вмешалась в разговор Милючиха, подсаживаясь к столу.
– Чистеньким хочет казаться, вот и психует, - заключил Шевлюгин и, наклонясь через стол, зашептал: - Затейка одна есть.
Зырянов выжидающе и пьяно уставится на него, часто замигал ресницами. Шевлюгин, взглянув искоса на Милючиху, еще тише зашептал:
– Коровка лесная тут одна пасется. Пудиков на двадцать с гаком будет. Ну, как ты на это? Есть расчет. До заморозков будет чем ребят побаловать. И всего за ночь. Подумай. Одному мне несподручно.
– Ты что-то не то говоришь, Кузьмич, - пьян-пьян, но сообразив, в чем дело, с расстановкой проговорил Зырянов.
– Я деду Прокуде клятву на могиле дал. Лося трогать не буду...
Шевлюгин, не дослушав его, рассмеялся:
– Что-то вы ноне все божественные. Не в церкви ли причащались?
– Он протянул через стол с короткими толстыми пальцами руку: - На, держи. Считай, что договорились.
Зырянов отвел его руку:
– Ты, вижу, Кузьмич, слова перестал понимать. Знаешь, что значит поклясться на могиле, а потом все послать к черту? Вижу, не доходит до тебя.
– Он оттолкнул табуретку и, выйдя из-за стола, совсем тихо добавил: - А что я скажу сыну, Мите, когда спросит, откуда это мясо? Видать, у тебя дорожки разошлись не только с одним Ковригиным!
Шевлюгин не слышал, как закрылась дверь за Зыряновым, как выходила к кому-то и вновь зашла Милючиха. "Обложили, гады, кругом, как волка в облаве..." - досадовал он.
Очнулся Шевлюгин от прикосновения руки Милючихи. Она не упрекала его и не поучала, а лишь сказала тихо и внятно:
– Ничего, Матвей, не пропадем и без них. На хлеб да на стакан вон того веселого, - кивнула она на только что выпитую бутылку самогонки, всегда схлопочем. Не без рук, чай...
Шевлюгин поднял на нее тяжелый взгляд. В глазах его бушевал пожар.
– Что ты понимаешь в моем деле?
– грубо оборвал он Милючиху.
– Баба ты и есть баба. Думаешь, они отказались, я и сопли распустил. Плевал я на них. И не она, горемычная, мне нужна. Без нее прожить можно. А вот без воздуха - нельзя. Душно мне, понимаешь? Стиснули со всех сторон - дышать нечем. А я хочу свободы!..
– Пудовый кулак его грохнул о край стола так, что подпрыгнула посуда, свалилась на пол и разбилась пустая бутылка.