Косьбище
Шрифт:
Только тычок в бок остановил "мужа горниста" от немедленного "валяния". Но насчёт гигиены я буду строг -- у них тут вши. И, похоже, всё барахло их придётся проваривать. Вот только заразы мне не хватает.
Ноготок поднял и опустил руку "цапли" - упала как неживая.
– - Да. Однако.
И голос Ивашки с явно слышимой гордостью:
– - Так он же - "зверь лютый". Это те не просто так, это те не про каждого скажут. Ну чего, боярич? Тебе первому.
Я обошёл лежащую женщину и откинул подол с её лица. "Не бывает некрасивых женщин, бывает мало водки" - русская народная мудрость. Многократно и многовеково проверенная. Но здесь-то и водки нет. А и была бы -- я столько не осилю. Растрепавшаяся чёрная коса закрывала половину лица. Давно не мытые, жирные блестящие волосы прилипли к коже и пропитались кровью. Половина лба представляла
Вот так же, со слезами на глазах, умирал, или точнее -- будет умирать, Джучи. Старший сын Чингисхана. Казнённый нукерами своего отца. Отъехал на охоте чуть в сторону и был найден с вот так, прижатием пяток к затылку, сломанной спиной. Посреди цветущего, весёлого, радостного высокогорного джайляу-пастбища. Под ярким синим, полным солнца и простора, небом. Со слезами на глазах. И никого вокруг. Никаких следов. "Без пролития крови".
А тело у неё -- белое. Вполне ничего. Сейчас вот мужики водички из ручейка принесут, подмоют красавицу. Надо же кому-то быть первым, убедиться, что "а она -- цап" - не случиться. Мой взгляд скользнул по склону. Наверху стояли наши приведённые лошади. И Любава. С плотно прижатыми к груди кулачками и с глазами в размер этих же кулачков. Мда... Не дорос ты ещё, Ванюша, не акклиматизировался и не адаптировался. Как-то тебе под взглядом малолетней рабыни... Стыдно, что ли? Кого? "Лопушка придорожного"? "Орудия говорящего"? Ты ещё собачонки домашней устыдись. Или вон -- дрючка своего берёзового. Это же не человек, это же так, принадлежность из кухонной утвари.
Ну, эта... деликатность - пройдёт. И -- скоро. Чем быстрее -- тем лучше. А то народ - не поймёт. Твой народ, Ванюша. Русский. Исконно-посконный. Пальцем у виска крутить начнёт. "А боярич-то у нас того. И у него, того, не встаёт. Гы-гы-гы". Тогда придётся это "гы-гы-гы" выбивать. Кровью. Смертью. Предков моих.
– - Вы, мужики сами. Мне с Акимом переговорить надо. Звягу вон вперёд пропустите -- ему ехать пора.
Я поднялся на холм, слыша за спиной радостные, азартные возгласы участников мероприятия. Пожалуй, "пророчица" до конца очереди желающих - не доживёт. "Залюбят" её до смерти. "Птицы" на "цапле" отыграются. Как плясали на голове статуи Ленина радостные львовяне в 91, как пьянели от счастья "демократические силы" в Ливии, забивая пленённого, безоружного, старого Каддафи. Счастье победы хмелит и заставляет делать гадости, мерзости, глупости. Победы над чем? Над куском камня? Над старым, избитым, безоружным человеком? Победы над своим страхом. Чем сильнее был страх, тем сильнее радость победы над ним. Если страх был вбит сильно, глубоко, до самых печёнок... Животный страх. То и радость выражается также... "животно".
Московский Патриарх Кирилл в начале третьего тысячелетия как-то сказал: "мы празднуем свою победу, а не их поражение". Какая простая мысль, а как тяжело доходит.
Внизу Звяга ритмично качался между ног бывшей пророчицы и одновременно препирался и отталкивал двух мужиков, которые пытались тут же открутить ей груди. Третий, стоя на коленях со стороны головы, равномерно бил её по лицу открытой ладонью. При таком энтузиазме участников, последнего, как солдатика из похоронной команды полковника Буданова, придётся снимать уже с трупа.
– - Коней возьмите. До усадьбы доедете. Потом ко мне в Пердуновку приведёте. Мы напрямки через луг пойдём.
У нас четыре коня. И рябиновских четверо. Куда кони Акима и Охрима ушли -- ещё искать надо. Моя щедрость вызвала радостное выражение на лице Охрима. И кривую гримасу у батюшки родненького. Сутулясь, он повернулся к коню, попытался влезть в седло. Ноги, после долгого висения висения на камне, слушались его плохо.
– - Подсади.
Команда, не просьба. Брошена через плечо. Неизвестно кому. Ага, сейчас набегут помогальщики. "А в ответ -- тишина". Аким, уже вставивший ногу в стремя, застыл в этой неудобной позе. Потом оглянулся через плечо. Я тебе, дурень старый, помогать не буду. Ивашко и Сухан -- мои люди. Без моей команды -- аналогично. Чарджи -- принц. Он в стременные не нанимался. Охрим сам стоять не может. Звяга на ведьме трудиться -- отсюда слышно.
Жди, владетель Рябиновский, пока смерд твой свою похоть удовлетворит. Вот тогда и на коня влезешь.Затянувшуюся паузу прервала Любава -- кинулась к Акиму, подставила плечико, начала подпихивать и подталкивать. Дура. Малявке взрослого мужика в седло не всадить. А для Акима это и вовсе -- очередная насмешка. Он рявкнул невнятно, ухватил девчушку за плечо. Хотел оттолкнуть... Но передумал.
– - Слышь, Ванька, я смотрю, тебе эта сопливка по сердцу. Забирай. Дарю.
Любава ахнула и рванулась ко мне. Но Аким крепко держал её за плечо. Столько радостного ожидания в глазах ребёнка. Достаточно просто кивнуть. Но... сегодня уже было -- примерно так же смотрел Чарджи, когда привёз её. Отдаривался ею. И Аким того же хочет.
– - Благодарствую, батюшка. Только подарочек такой мне не ко времени -- места у меня жилого нет.
– - Да ладно тебе. Забирай и пользуй. Пока я добрый. А места нет -- так пусть пока у меня твоя холопка поживёт. Я за прокорм много не возьму.
Любава растерянно переводила взгляд с меня на Акима и обратно. Смотреть больно. Я шагнул вперёд и похлопал дрючком по руке, которой Аким держал девчонку.
– - Отпусти-ка её. Поговорить надо. А ты беги покуда, погуляй. И вы, люди добрые. Сёдла бы, что ли подправили.
Народ понял. Семейные разборки лучше наблюдать издалека. А в господском семействе -- ещё дальше. Когда присутствующие переключили внимание на другие цели... Или хотя бы сделали вид, что переключили, я перекинул дрючок в правую, левой ухватил и вытянул на всю длину конскую узду. Эх, хорошего коня я украл. Ещё с "людоловского хутора". Добрый конёк, работящий, спокойный. Жалко скотинку. Но надо. И со всего маха хлестнул коня по крупу. Конь отскочил, запрыгал. Но узду я удержал. А Аким -- стремя. Удержал ногу в стремени. А вторая оставалась на земле. Естественно, он уцепился руками за седло, запрыгал на одной ноге вслед за отскочившим коньком, и - свалился. Прямо под копыта коню. Умница. Это я про коня. Не наступил. Быстро успокоился. Снова стоит спокойно. А рядом, навзничь, с задранной, застрявшей в стремени ногой, лежит Аким. Можно ударить коня ещё раз и он затопчет лежащего -- места тут мало. Можно погнать коня вскачь. Тогда Акима разобьёт о землю, о деревья. И я стану владетелем Рябиновским. И никто мне слова не скажет. Сзади, за спиной, когда конёк отскочил и Аким упал, был какой-то "ах". И всё. Кажется, они и не глядят в нашу сторону. Старательно. У всех есть чем заняться. Я упёр Акиму в шею свой дрючок. Подцепил бороду, чуть приподнял и упёр. Как же он мне надоел, старый дурак.
– - Твой долг -- всё. Всё что у тебя есть. Я спас тебе жизнь земную и душу вечную. Всё, что есть ты. Теперь твой долг -- служба. Мне. Вечно. Телом и душой, волей и разумом. Всем.
Крепок Аким. Даже в таком положении он сумел дёрнуть головой, сглотнуть и начать высказываться:
– - Ты! Ты сопля недоношенная! Титьку тока-тока а уже...
Я отшвырнул повод, прыгнул деду на грудь и, прижав дрючок ладонями поперёк его шеи, зашипел ему в лицо.
– - Остолоп! Дубина! Орясина! Ло седых лет дожил а ума-разума не набрался! Лучник смоленский, а смотреть не научился! Ты не сюда смотри. Ни на это, ни на это. Ты сюда, вот сюда глянь!
Сначала я дёргал себя за рубаху на груди, потом оттягивал щипком кожу на своей ключице в разрезе ворота рубахи. А в конце ткнул растопыренными пальцами себе в глаза.
– - Ты! Сотник хренов! Ты что, не видишь, с кем спорить тщишься! Что я старше тебя. Много старше и много умнее. Ты, Аким Рябина против меня как комар-однодневка к вечеру против молодого волчонка. Да, ты свой срок уже прожил, а я свой только начал. До только и моего "только начал" против твоего -- в сотни. "Встречают - по одёжке, провожают - по уму". Ты долго ещё "встречать" будешь? До самых "проводов"? До твоих? До поминок? Я тебя вытаскиваю, второй раз смерть отвожу. А ты мне тут... Третьего раза не будет.
– - К-какого?
– - Не знаю. Только я с тебя защиту свою снимаю. Как Богородица -- Покров свой.
Я ещё мгновение бешено смотрел в ему глаза. Потом толчком отжался и поднялся на ноги.
– - Чарджи, Ивашка помогите владетелю на коня сесть. И Охриму помогите. Чарджи. Любаву возьмёшь с собой в седло. Насчёт "почти" не забыл?
Снизу, подтягивая штаны и весело отругиваясь от оставшихся возле ведьмы и на ведьме, мужичков поднимался Звяга. Рябиновская команда в сборе -- пора отправлять. Да, чуть не забыл: