Чтение онлайн

Орда простояла на берегу Волги почти двое суток, приходя в себя. И лишь потом неудержимым потоком тронулась в сторону древнего Хаджи-Тархана.

Город открылся взору издали. Крепкий свежий ветер гулял на речном просторе. С пронзительным криком кружились над водой чайки. А на высоком бугре, что поднялся к небу у речного берега, блестела в солнечных лучах лазурь минаретов, виднелись глинобитные строения да тянулись к небу дымки многочисленных очагов.

– Урусуты не пожалели дерева, оберегая покой Хусейна, - усмехнулся Ислям-Гирей, рассматривая довольно-таки крепкие стены портового города.
– Когда воины хана были тут в последний раз, стена была куда меньше.

– Они не только городу стены обновили, они ещё и свой гостинный двор ими обнесли, -

хмуро ответил Мамай.
– Трудно будет выкурить их оттуда.

– Ничего, аллах поможет своим воинам, - уверенно молвил царевич.
– А сухое дерево хорошо горит.

– Да сбудутся твои слова, Ислям, но, мне кажется, или к нам кто-то спешит?

Царевич тут же отвернулся от бия и вгляделся в слепящуюю ярким солнечным светом даль. Действительно от города к столпившимся воинам спешил какой-то человечек, размахивая белой тряпицей. Ордынцы, остановив коней, молча ждали его подхода, не проявляя враждебности, хотя кое-кто и накинул тетиву на рога лука. И вскоре человечек в довольно богатом халате предстал перед взором Ислям-Гирея и Мамая.

– Да будут благословенны твои годы, царевич, - низко поклонился он.
– Чобан-Гирей, славный защитник Хаджи-Тархана, спрашивает тебя: зачем явился ты под стены города с войском? Разве крымский престол менее прельщает тебя?

– Дерзкие речи ведёшь, посланник, - слегка раскосые глаза Исляма опасно сузились.
– И за меньшее лишали голов.

– Смерть - конец пути всего живущего, - смиренно произнёс гость.
– Страшиться её стоит, но избежать нельзя. Однако всем в подлунном мире известно, что Гиреи чтят заветы предков и не убивают послов. Ведь я всего лишь уста моего господина и говорю лишь то, что он вложил в меня.

– Передай Чобану, что я хочу говорить с ним напрямую, - вновь усмехнулся Ислям.
– Вон хороший островок. И не город и не стан моего войска. Пусть завтра приплывёт туда с десятком охраны. Я возьму столько же, и мы потолкуем обо всё, что его так заинтересовало.

– Слушаюсь и повинуюсь, царевич, да будут дни твои бесконечны, как бесконечно число звёзд на небе, - поклонившись до земли, посланник поспешил покинуть ставку вождей похода.

– Боюсь, Чобан-Гирей сам восхотел стать хаджи-тарханским ханом, - задумчиво произнёс Мамай.

– И тебе это не по нутру, бей, - понятливо покивал головой царевич.
– Думаешь, не сможешь с ним сговориться?

– Лишь бы он не сговорился с Агишем, - зло зыркнул взглядом Мамай.

– Вот завтра мы и узнаем обо всём, - успокаивающе похлопал себя по ляжке присевший на седло, положенное на землю, Ислям.

На следующий день маленький безымянный островок, один из тысяч в дельте великой реки, превратился в место, где творится история. Здесь слуги Ислям-Гирея разбили большую юрту и расстелили дастархан, возле которого и сошлись два опальных в родных пенатах царевича.

Им подали различное мясо: жаренное на костре, вяленое и соленое, к которому в дорогих фарфоровых чашках поднесли соленый мясной отвар. Сдобренную пряностями ришту дополняли тонкие колбасы и прохладный кумыс. А на сладкое предлагались вяленая дыня и сушеные персики.

Вот только разговор царевичей не клеился. И всё из-за того, что Чобан-Гирей и вправду задумал стать хажди-тарханским ханом. Он даже попытался совершить в городе переворот, но проклятый урусутский посол сумел вовремя сбежать, прихватив с собой и младенца Махмуда. И вот теперь Ислям-Гирей требовал себе престол, а Чобан-Гирей помощь в штурме русского двора, где укрылись посол с сыном Хусейна.

И если со штурмом и устранением соперника Ислям был вполне согласен, то вот по вопросу кто будет ханом, у него были свои мысли. Ведь политический вес севшего на престол будет куда выше, чем у беглого или опального царевича. Да и сановников, как в Солхате, так и в Истамбуле легче будет подкупить единением корон и слиянием двух осколков Белой Орды в единое государство. Союзника, который не только выставит конницу из Крыма, но и сможет ударить в спину персам из Хаджи-Тархана, султан явно оценит выше союзника, который сможет только конницу выставить.

Так что ни к какому решению царевичи не пришли, и обе стороны

удалились по своим ставкам, думать и решать, как же им добиться своего. У Исляма было больше войск, но довольно слабая артиллерия, которая сгодилась бы для той небольшой, пусть и каменной, стены, что имела Хаджи-Тархан ещё пару лет назад, но была явно слаба для тех стен, что возвели тут русские розмыслы. И это было уже плюсом для засевшего в городе Чобан-Гирея. А ведь ещё не стоило забывать и про скорый приход Агиш-бия...

Возможно, именно последнее и стало причиной того, что крымец и ногаец всё же приняли решение штурмовать непокорный город. Однако Хаджи-Тархан отчаянно защищался и в течение восьми дней успешно отбивал все приступы татаро-ногайского войска. А по ночам осаждающих тревожили ещё и нападения русских охотников, прекрасно понимавших, что противостоять горожанам, поддержавшим заговорщика Гирея, будет куда проще, чем крымско-ногайским победителям.

А на девятый день осады основная масса осаждающих вдруг спешно засобиралась и покинула лагерь, быстро скрывшись в степной дали. Воспользовавшись этим, Чонгар-Гирей попытался разбить оставшихся врагов, но вылазка не принесла ему большого успеха и гарнизон города вернулся назад зализывать кровоточащие раны.

Ну а поводом же для столь спешного вытупления Исляма и Мамая из лагеря стали вести о появлении в степи разъездов второго ногайского войска...

Армии двух претендентов на ханский престол встретились достаточно далеко от Хаджи-Тархана, выстроившись так, что один из флангов обоих войск был прикрыт топким волжским берегом. И Шейх-Ахмет с Агиш-бием, и Ислям-Гирей с Мамай-беем не сговариваясь, поставили всё на решительный бой, победителю в котором, впрочем, доставался по наследству вопрос взятия непокорного города. Однако здесь и сейчас все они горели лишь одним желанием, желанием победы над соперником.

И грянул бой, кровавый бой! Стрелы летели дождем, и битва долгое время громыхала и ворочалась с неясным для обоих полководцев концом. Тумены Агиш-бия попытались обойти войска Мамая, дабы прижать вражескую рать спиной к берегу, но не смогли одолеть в сече своих соплеменников и отхлынули назад, не дав теперь уже и врагу охватить фланг собственного войска.

Поняв, что там положение более-менее устоялось, волна крымско-ногайской конницы обрушилась на центр ногайского войска. Лес сабель реял над скачущими воинами, а крик тысяч глоток превратился в яростный рёв, слышимый, казалось, в десятках фарсахов от места битвы. Но могучий удар вылился в пшик - ногайцы устояли и теперь оба войска стояли и дрались, не отступая. А кочевая тактика - выманить врага ложным бегством - не работала, ибо все участники битвы не раз пользовались ею и знали, когда стоит бросаться на врага, а когда нужно стоять на месте. Так и шло: то ногайцы отхлынут назад, но, поняв, что враг не купился, вернутся в сечу, то крымчаки с ногайцами.

И вот тут до того зорко следивший за битвой Шейх-Ахмет вдруг велел подать себе коня и, выхватив саблю, самолично повёл за собой ханскую тысячу, что всё это время простояла на охране его и бия, и не вступала в бой. Взбешённый этим поступком бий (а ведь договарились, что боем руководит он), повелел вывести часть отрядов из сражения и гнать их вслед за безумцем ханом. Однако бий скоро понял, что был неправ в своих суждениях, ведь именно этот порыв Ахматовича и стал той соломинкой, что ломает хребет верблюду. Увязшие в битве крымско-ногайские отряды не успели вовремя среагировать на новую угрозу, и удар ханской тысячи обрушился на многострадальный, дальний от реки фланг. И понёсшие потери, но до того стоявшие насмерть полки стали медленно распадаться и вот уже первые всадники стали заворачивать коней, стремясь уйти от неумолимой смерти. Как знать, подопри Ислям-Гирей или Мамай их вовремя, и всё ещё можно было исправить, но как раз в этот момент у них и не оказалось под рукой ни одного свободного отряда. А нет ничего страшнее в бою, чем паника! Там, где побежал один, вскоре побегут все, если командиры ничего не смогут или не успеют предпринять. И вот уже смело бившееся до того крымско-ногайское воинство вдруг начало бросать всё и уходить, опустив поводья и рассыпаясь по равнине.