Канун
Шрифт:
Роман Романыч выходил на середину комнаты и, улыбаясь так, как улыбаются взрослые, исполняя прихоть детей, говорил:
— «Турок» так «Турок». Только вещица-то, понимаете ли нет, легкомысленная, пустячок.
Но боясь, что гости перестанут упрашивать, шутливо обращался к Алексею:
— Маэстро, прошу!
Прищурясь и склонив голову набок, Роман Романыч внимательно прислушивался к звону струн, слегка покачивая головою в такт музыке, затем, тряхнув золотистыми кудрями и лукаво улыбаясь, начинал:
Зашла я в склад игрушек ИЧистое женственное лицо Романа Романыча казалось совсем юным, нежно и молодо звучал голос:
Я не могла налюбоваться На бравый вид. И вдруг мне турок с улыбкой говорит: «Разрешите, мадам, Заменю я мужа вам, Если муж ваш уехал по делам. Без мужа жить ведь скучно вам, А с мужем жить — один обман. Со мной беспечней, веселей…»Роман Романыч, широко раскинув руки, делал порывистый шаг вперед, словно бросаясь в чьи-то объятия.
И трепетал в стеклах окон его серебряный голос:
«Эй, турок! Целуй меня скорей-ей».Этот припев повторялся после каждого куплета, и когда Роман Романыч заканчивал песню, слушатели не выдерживали и подхватывали припев: Иуда Кузьмич несколько сиплым, но приятным баритоном, Алексей неопределенным голосом и фальшивя, а Таисия, приложив ладонь к щеке и покачивая головою, перевирая слова и мотив, визгливо и скорбно тянула во всю силу своей мощной груди:
«Э-эх, да ты, мой ту-у-урак, ца-алуй да миня да па-ска-аре-ей »…Роман Романыч исполнял еще несколько вещей, а под конец, опьяненный вином и успехом, с торжественностью, плохо замаскированной шутливостью тона, объявлял:
— Граждане, внимание! Следующим номером нашей программы знаменитый артист первый тенор Пластунов исполнит, понимаете ли нет, коронную роль: «Звени, бубенчик мой, звени…» Из оперы… гм…
Уверенно добавлял:
— «Гугеноты».
— Правильно, — пьяно вопил Иуда Моторин. — Просим!
— Просим! — кричала и Таисия, уже не конфузясь, так как Иуда Кузьмич успевал ее, под шумок, слегка подпоить. — Просим, Роман Романыч!
И шептала Иуде Кузьмичу:
— Ах, «Звени, бубенчик» — моя любимая…
Но тот перебивал ее, тихо давясь смехом:
— Любимая… мозоль.
Песню «Звени, бубенчик мой, звени» Роман Романыч неоднократно слышал в исполнении известного эстрадного артиста и перенял у него манеру петь, мимику и позы.
Песня была о шуте и короле: шут-певец любит королеву; однажды королева, слушая песню тайно влюбленного в нее шута, дарит его мимолетной любовью; паж, также влюбленный в королеву, в припадке ревности доносит королю об измене его жены; шут погибает на эшафоте.
Роман Романыч пел эту песню всегда с большим чувством:
любовные томления и тоска влюбленного шута, злая его судьба — все это трогало и волновало Роман Романыча.Неподдельной тоской звучал его голос:
Вот снова ночь. И шут — один. По королеве он тоскует…И, как рыдания, припев:
Звени, бубенчик мой, звени-и…Потом — в позе и голосе Романа Романыча мрачная торжественность, когда король, прямо с места казни шута, идет, в сопровождении палача, в покои королевы:
«Я тоже песни полюбил, Я также внял его напеву…»Роман Романыч делает эффектный жест рукою, также перенятый у эстрадной знаменитости, словно бросает на пол что-то страшное и омерзительное:
«…смотри: тут — голова Шута, что любит королеву».Нежно стихают рыдания — серебряный голос певца:
Звени, бубенчик мой, звени-и-и…Роман Романыч бессильно роняет голову на грудь и стоит так несколько мгновений.
— Браво! Би-ис! — бешено аплодировал Иуда Кузьмич.
Таисия улыбалась и всхлипывала. Сдержанно хлопал в ладоши Алексей.
Роман Романыч вскидывал голову, словно очнувшись от сна.
Лицо его слегка бледно, красивые глаза в слезах, а на губах — счастливая улыбка.
— Ты, Романыч, настоящий Шаляпин, честное слово! Куда! Тот — хуже, — говорил растроганный Иуда Кузьмич. — Ей-богу, хуже!
Роман Романыч как бы с сожалением покачивал головою:
— Петь трудно. Опера требует соответствующих условий. А тут, понимаете ли нет, «Гугеноты» — и вдруг под гитару, ха-ха! Нужно рояль, а главное — партитуру. Без партитуры, понимаете ли нет, как без рук.
— Нету партитуры — пей политуру, — силился засмеяться Иуда Кузьмич, но вместо смеха у него получилась икота.
А Роман Романыч, пьяный, а потому беззастенчивый, брал гитару и, любуясь на себя в зеркало, говорил с довольным видом:
— Мне бы где-нибудь в Италии походить с гитарой под полою, понимаете ли нет, накинув плащ. Ей-богу, весь бы тамошний женский персонал посходил бы с ума. Что, не верно?
И неумело щипал струны.
— Трактир «Италия» сейчас не существует — осталась «Бавария», — говорил Иуда Кузьмич, но так как смеха у него опять не получилось, то он поднимался из-за стола:
— Надо ползти… Я пьян, как…
Громко икал:
— Как… гугенот.
Жмурясь и оскаливаясь, добавлял:
— Который лает у ворот…
Вполне искренне считая себя замечательным красавцем и превосходным певцом и твердо веря, что эти два природных дара являются абсолютной гарантией успеха у женщин, Роман Романыч тем не менее не только не мог похвастаться хотя бы одной победой над женским сердцем, но даже легким флиртом с интересной женщиной.