Канун
Шрифт:
— Ничем.
Суворов прошелся по комнате, остановился у дверей, посмотрел на Зоичку.
Она сидела на диване, подобрав ноги. В гладком коротком платье, туго обтягивавшем ее маленькую, тонкую фигурку, с волосами, подстриженными челкою, она походила на мальчика.
«Изящная девица, миниатюрная», — подумал Суворов.
Не торопясь, начал:
— Дело, Зоя Васильевна, в следующем. Когда-то я говорил, что настанет время исполнения вашего желания.
— Помню, но…
— Извиняюсь! Момент этот близок…
Увидел ее удивленные,
Улыбнулся, быстро сказал:
— Я шучу. Давайте говорить о чем-нибудь потустороннем. Или сыграть?
— Сыграйте.
Зоичка опустила глаза.
— Что же именно? «Муки любви»?
— Можете «Разбитое сердце», — горько усмехнулась.
«Потеряла всякую надежду», — подумал Суворов, перебирая басы.
Ему захотелось подойти к ней, обнять, рассказать всю правду: как он, непонятый толпою, великий артист, горячо ее любит, как с первой же встречи с нею понял, что им суждено вместе свершать великий жизненный путь.
Под его нервными пальцами дрожали голоса баяна.
«Шикарно играю. Плачет баян, прямо плачет!»
Суворов закрыл глаза. Вздрогнул.
Плакала уже не гармония, а кто-то живой.
Открыл глаза.
Зоичка сидела, закрыв обеими ладонями лицо. Плечики вздрагивали.
— Зоя Васильевна! Зоичка! — вскрикнул Суворов, поднимаясь с места.
— Иг… раите! — задыхаясь, прошептала она, не отнимая рук от лица.
«Пусть поплачет — легче будет. Сердце отмякнет», — подумал Суворов и снова закрыл глаза.
«Надо на непрерывных аккордах, в высоком тоне».
Нажал несколько клапанов. Вздохнули басы.
И вдруг услышал голос Зоички:
— Евгений Никанорыч!
Стояла близко, в двух шагах. Смотрела странными, немигающими глазами.
Ему стало не по себе.
Быстро поднялся, не сводя с девушки глаз. Положил на стул баян.
— Где же ваш момент?
Голос ее прозвучал ровно и четко.
— Какой момент? — не понял Суворов.
— Момент, который… Ну, момент исполнения моих желаний! — голос уже был недовольный, нетерпеливый.
«Теперь пора! Больше ждать нечего!»
— Дорогая Зоя Васильевна! Когда я это говорил, я не смеялся. И теперь…
— Неправда! Вы смеялись! — вскрикнула она с отчаянием. — Так смеяться — жестоко!
— Слушайте, Зоя Васильевна, Зоичка! — быстро заговорил Суворов. — Уверяю вас, я видел, как вы страдаете, я боялся признанием нанести вам гибельный удар. Резкий переход от горя к радости может…
— Радости?
Глаза Зоички округлились.
— Радости? Какой радости? Да говорите же! Он… не уехал, да? — вдруг прокричала она так сильно, что Суворов вздрогнул.
— Кто не уехал? — с удивлением спросил Суворов.
И вдруг все понял.
— Ко… ноплев? — губы едва выговорили.
— А то кто же? — удивилась Зоичка.
Суворов, не отвечая, опустился на стул. Ноги дрожали. Похолодело в груди.
Зоичка
что-то быстро спрашивала. Он, не понимая, глядел на нее. Слабость легкая и приятная охватила все тело.Потом поднялся. Долго укладывал гармонь в футляр. Зоичка, бледная, сидела в уголке дивана.
Испуганно смотрела на него.
Только на улице очнулся.
Остановился. Хотел вернуться, но потом быстро пошел вперед.
И походка была не танцующая, как всегда, а неровная, порывистая.
А навстречу шли люди. Обгоняли люди.
И молодые из них: юноши, девушки и дети — все непонятно напоминали Евсю.
И еще почему-то казалось, что ему некуда идти.
А «они» шли.
Было жарко, солнечно.
Многие из них почти полуголые, многие — босиком. Загорелые тела золотились от лучей солнца.
Вот посреди дороги — колоннами, с пением. «Почему они поют?» — не понимал Суворов.
И все смутно и непонятно напоминали Евсю Коноплева, плясуна, разбившего его жизнь.
«Опять забрал запой», — подумала тетя Паша, когда Суворов, слегка пошатываясь, пришел домой.
Прошел к себе. Щелкнула задвижка.
А спустя несколько минут раздались звуки гармонии. Играл беспрерывно. Тихо и печально. И неуверенно. Словно разучивал трудную песню.
Тетя Паша собирала чай. Постучалась к жильцу.
— Чай пить, Евгений Никанорыч!
— Не… надо! — не сразу пришел ответ.
И снова — печальная, неуверенная музыка.
А потом — стихла.
Тетя Паша несколько раз подходила к дверям, прикладывала ухо.
«Спит», — решила. Ушла к себе.
Ночью ей виделись страшные сны: Суворова убивают грабители. У самого мостика на Негодяевке. Он кричит истошным голосом. Кричит и она. Но никто не прибегает на помощь. И грабители режут его спокойно, не торопясь, нанося удар за ударом.
Тетя Паша в страхе просыпалась. Прислушивалась, но было тихо. Только жужжали мухи в душных углах. И тикал будильник.
Утром, отправляясь стирать, долго стучала к жильцу.
— Евгений Никанорыч!.. Я ухожу!.. Слышь ты?
Стучала кулаком, потом поленом, но за дверью было странно тихо.
Вышла на улицу. Подошла к окну. Оно было открыто. Занавески спущены.
— Евгений Никанорыч! — крикнула тетя Паша. — Евгений Никанорыч! Ухожу. Дверь за мной заприте!
И вдруг перестала кричать.
Ветер колыхнул занавеску, и так и осталась она отдернутой, зацепилась за носок лакированного сапога, повисшего над горшочком герани.
Тетя Паша смотрела на блестевшую на солнце лакированную кожу и ничего не могла понять.
Только сердце отчего-то замирало.
Ветер сильнее качнул занавеску.
На мгновение стали видны два лакированных носка, широко раздвинутые в стороны.
Где-то близко загремели колеса и прокричал гнусавый голос:
— Мороженое!
Этот крик вывел тетю Пашу из оцепенения.