Канун
Шрифт:
Не поднимали настроения публики даже «Чародейка» и «Лесные ландыши».
Евся же, так же как и автор-юморист Лесовой-Зарницын, выступал всегда на бис.
Евся с первых дней стал пользоваться всеобщим успехом, перезнакомился со всеми постоянными посетителями.
То один, то другой из гостей приглашали его к столу, заказывали для него что-нибудь в буфете.
К концу вечера он так наедался пирожков и бутербродов, что отказывался от новых угощений, разве только выпьет стакан лимонада.
— Ты смотри, с девчонками осторожнее! Ведь это не кто иные, как падшие феи, проституция, —
— А мне чего, — улыбнулся Евся. — Лидка мне пирожного взяла, а тот вот Колька все уговаривает водку пить, а я заместо водки лимонад требую.
Во время этого разговора подошел тот самый Колька, о котором только что говорил Евся.
— Товарищ гармонист, — задышал он на Суворова пивом. — Ты вот Коноплева почаще выпускай. Мало он у тебя пляшет. Ты бы сам поменьше играл. А то разведешь из оперы «Богородица, дева, радуйся» или «Как черт шел из неволи», так прямо блевать тянет, честная портянка!
Суворов опешил. Смог только произнести задрожавшими губами:
— Гражданин! Прошу без замечаний, елочки зеленые!
Парень махнул рукою, сказал с досадою:
— Тьфу, в бога мать!..
И отошел, задевая за стулья.
Евся стоял красный до слез. Избегал смотреть на Суворова.
Взволнованный Суворов ушел в «артистическую» — маленькую, грязную и холодную, как сарай, комнату, заходил там на танцующих ногах.
— Елочки зеленые! Еще центральный ресторан называется. Убежище воров и проституток!
— Вы, коллега, прямо в точку попали. Здесь самый цвет Лиговки и Обводки, — пробасил автор-юморист Лесовой-Зарницын, пудрясь перед разбитым зеркалом.
Узнав, чем возмущен Суворов, он сказал, как бы с разочарованием:
— А, вот в чем дело! А я думал, что у вас карман вырезали или баян уперли. Это, коллега, чепуха! Я первое время тоже кипел негодованием, а теперь, за три года, привык.
— Я, уважаемый товарищ, не три года играю, — еще больше кипятился Суворов, — я еще в эпоху царизма неоднократно награждался жетонами. Мои произведения до сих пор исполняются граммофонами в Париже, елочки зеленые! Под мою игру не мальчишки плясали, а такие имена, как Приветов и Плюхин. А это, уважаемый товарищ, не сопляки были, не Коноплевы, а классические исполнители русской пляски.
Напудренное лицо автора-юмориста стало грустным.
Он взял руку Суворова в обе свои тонкие, костлявые руки, заговорил умоляюще:
— Милый, голубчик! Напрасно обижаете мальчугу. Он очаровательно пляшет. Огромный талант! Самородок! Его бы в балетную школу. Эх, милый мой! Да вы же сами знаете! Он затмевает вас, простите меня за откровенность!..
Эти слова поразили Суворова сильнее, чем недавняя выходка хулигана Кольки.
— Затмевает? — прошептал Суворов почти с ужасом.
Но в этот момент заглянул в дверь Евся:
— Евгений Никанорыч! Сейчас — нам! Певица кончила!
Выходя в зал, Суворов столкнулся в дверях с певицею и не извинился.
«Затмевает, — думал он. — Затмевает».
Действовал, как во сне.
Не видя Евси, стоящего на ступеньке эстрады, поднялся на эстраду, взял в руки баян.
«Затмевает», — снова
подумалось.Вместо «Во саду ли» заиграл «Ах вы, сени…».
Очнулся, когда услышал Евсин шепот:
— Евгений Никанорыч! Не то! «Во саду ли».
И еще чей-то насмешливый пьяный голос:
— Затерло Суворова с пирогами!
— Сыграйте что-нибудь трогательное!
Суворов с некоторым удивлением посмотрел на ресторанную продавщицу пирожков и приятно улыбнулся:
— Что же именно? Вальс «Муки любви» или «Разбитое сердце»? Очень нежные вещи.
— Сыграйте и то и другое.
— С восторгом, уважаемая Зоичка.
Суворов поднялся на эстраду.
Быстро и ловко расстелил на коленях свою бархатную с золотым шитьем подстилку, перекинул через плечо ремень баяна.
Играл с чувством, старательно, с вариациями и аккордами.
Волновался. Но сидел, как всегда, неподвижно. И выражение лица было пренебрежительное.
После игры подошел к девушке, сидевшей за официантским столиком, спросил небрежно:
— Ну-с, как? Понравилось?
— Мерси. Очаровательно.
Суворов пристально посмотрел на девушку. Серые глаза ее с пушистыми ресницами были серьезны и грустны. Сказала тихо:
— Мне ужасно нравится баян. Особенно, когда хорошо играют.
Суворов достал из кармана шаровар портсигар, предложил девушке папиросу. Она отказалась. Сказал тем же небрежным тоном:
— Музыку редко кто чувствует. Надо иметь абсолютный слух, чтобы правильно реагировать.
— Вы очень хорошо играете.
— Мерси за похвалу.
Суворов сделал длинную затяжку, прищурился:
— Как будто умею играть.
— Мне ваш приятель, Коноплев, говорил, что вы были известный гар… музыкант.
Суворов затеребил в зубах папиросу:
— Был! Что за странный вопрос? И в настоящее время моя слава гремит по всей России. Поезжайте, например, в Ирбит или в Нижний…
Далее пошел рассказ о «классических» плясунах, о его, суворовских, жетонах и польках.
Зоичка спокойно и грустно смотрела на Суворова, потом взяла со стола поднос:
— Извиняюсь! Мне нужно за пирожками.
С этого дня Суворов каждый вечер, в свободные часы, беседовал с Зоичкой.
Вернее, говорил он, а она слушала.
Рассказывал о себе: как он с малолетства имел влечение к музыке и как его драл за это отец, вспоминал о Черемушкине.
— Игрун был покойничек — бесподобный. От рождения — левша. Так он, верите или нет, в гармонии планки переставил — приспособил, одним словом, для левой руки. У него я и обучался, а потом уже сам усовершенствовался.
— Я ужасно завидую талантам, — спокойно говорила Зоичка. — А у меня никакого таланта нет. Ни на чем не играю и не пою.
— Играть на баяне — для женщины необязательно, — поучительно говорил Суворов. — В женщине как в таковой преобладают красота и нежность. Поэтому она должна вдохновлять знаменитостей. Короче говоря, содействовать искусству.
— Красоты у меня тоже никакой, — грустно улыбалась Зоичка. — А знаменитости разные на меня и смотреть-то не захотят.
— Как сказать, — загадочно улыбался Суворов.