Канун
Шрифт:
Зоичка брала поднос с пирожками и тихо шла через зал, останавливаясь у столиков.
Суворов мечтательно смотрел ей вслед и думал:
«Славная девица! Кокетка только, тихонькой прикидывается, елочки зеленые!»
Уходили домой вместе: он, Евся и Зоичка.
Недалеко от ресторана, у трамвайной остановки, прощались с Зоичкой.
Суворов задерживал ее руку в своей, говорил нежно:
— До завтра!
Она опускала глаза:
— Пока!
Евся шалил: сжимал ее руку так, что она вскрикивала, или, когда уже подходил трамвайный
— Обожди, Зоя! Завтра уедешь.
Вообще, отношение его к Зоичке не нравилось Суворову: обращался, как мальчишка с мальчишкою.
— Фамильярности у тебя много, — замечал ему Суворов, — с барышнями так нельзя, как ты с Зоичкой.
— Кислая она какая-то, — смеялся Евся, — боится всего. Будто стеклянная. Того и гляди — разобьется.
— Нежная, а не кислая, — хмурился Суворов и прибавлял наставительно. — О женщинах тебе, брат, еще рано рассуждать. Надо сначала приобрести опыт, специальность.
— Я ничего и не говорю, — недовольным тоном отвечал Евся. — Я только насчет Зойки, что не нравится она мне.
Суворов молчал. Ему почему-то было по душе это Евсино признание.
Слава Евси Коноплева росла с каждым днем.
Он стал любимцем не только пьяных завсегдатаев ресторана, но и сам бесчувственный Баран, вечно занятый загадочными делами с какими-то трезвыми немолодыми людьми, и тот усердно аплодировал плясуну, тогда как остальных исполнителей, не исключая и автора-юмориста, совершенно не замечал.
Только Суворов равнодушно относился как к успехам своего партнера, так и ко всему, что вокруг происходило.
Выступая соло, он с необыкновенным чувством исполнял или мечтательные вальсы «Муки любви» и «Разбитое сердце», или «Аргентинское танго» и «Шимми» — словом, все, что просила Зоичка.
И покидал эстраду не заботясь о том, какое впечатление произвела его музыка на публику.
А самого Евсю собственный успех не радовал, а огорчал: на бис он выступал неохотно, а однажды, вызванный в четвертый раз, категорически отказался плясать.
— Ну, Коноплев, вали голубок, э-эх! — подмигивал Баран. — Покажи им свою храбрость! Слышь, как требуют?
— Ну их к черту! — рассердился Евся. — Они всю ночь будут требовать, а я пляши? Какие симпатичные! Им все равно пиво-то лакать, а у меня ноги не казенные.
С первых дней близко сойдясь со многими посетителями, он также быстро стал избегать общения с ними.
— Ты, кажется, своей судьбой недоволен? Смотри, сколько заимел поклонников и поклонниц, чего тебе еще надо? — иронизировал Суворов.
Евся угрюмо отвечал:
— Ну их! Нешто это люди? Барышни все как есть шлюхи подпанельные, глупости разные болтают, а парни: «Пей да пей!» Я в деревню уеду, — неожиданно говорил он. — Надоело! Здесь пляши! Дома дядя в футбол не дает играть. «Ноги, мол, мучаешь». И босиком ходить не велит: «Порежешься, говорит, тогда как плясать-то будешь?»
— Это он правильно, — замечал Суворов.
Евся смотрел на него обиженными глазами:
— Правильно!
Сам он, небось, плясал-плясал, а теперь сапожником заделался.— Твой дядя чудак, — хмурился Суворов. — Он изменил святому искусству.
— Так что же, всю жизнь плясать, что ли? — насмешливо и сердито перебивал Евся. — Этим всегда кормиться не будешь. Ремесло неподходящее.
— А как же в балете? — тоже сердился Суворов. — До седых волос пляшут, и ничего!
Но Евся упорно стоял на своем:
— Это не работа. Надо работу настоящую сыскать.
— Сделайся сапожником, — усмехался Суворов. — С дядей на пару и стучите.
— Я бы с удовольствием, да он не желает.
Евся оглядывал свой костюм плясуна и говорил с искренней досадою:
— Нарядил вот, будто дурака какого, клоуна! Эх, мать честная! В деревне бы кто посмотрел, засмеяли бы до смерти, ей-богу!
В другое время Суворов прочел бы ему целую лекцию об изящном искусстве, рассказал бы о классических плясунах, а также о себе и своем учителе, Косте Черемушкине, но теперь всем этим он делился с человеком, чутко воспринимавшим все нежное и изящное, с человеком, о котором только и думал и о ком писал недавно в белую ночь, душную и безмолвную ночь, какая бывает только на окраине, на берегу Негодяевки.
Правда, написано было всего несколько строк, но сколько было вложено чувства!
Полюбил я девушку чудную, Она тоже влюбилась в меня. У нее глаза нежные, грустные. Будто небо майского дня.Дальше не клеилось. Но и эти четыре строки наполнили сердце Суворова нежной радостью, и он старательно вписал их в заветную тетрадь, озаглавленную «Различные мысли и сочинения Евгения Никаноровича Суворова, составленные в минуту жизни трудную, а также в часы досуга».
В любви Суворова к Зоичке была только одна большая горделивая радость и совершенно отсутствовал элемент страдания.
Вероятно, оттого, что он был уверен в ее любви.
Да и какие могли быть сомнения?
Она завела с ним знакомство, ежедневно проводила с ним свободное время за официантским столиком.
А вечные просьбы сыграть «Муки любви» или «Разбитое сердце»?
Это уже не намек, а полное признание в любви!
А грустные, страдающие глаза? Жалобы на ужасную тоску?
«Слишком много фактических данных, — радостно думал Суворов. — Влюбилась девочка, определенно».
Но он не разобьет ее сердца!
Он уже решил сказать и свое слово, то слово, какого она ждала, страдая и надеясь, боясь и радуясь.
Но нужен подходящий момент и соответствующая обстановка.
Не в ресторане же, за официантским столиком, разбросать цветы любви?
По утрам Суворов особенно тщательно умывался, причесывался, жирно фиксатуарил усы.
По часу не отходил от зеркала.