Чтение онлайн

Бедный Рылеев – да, конечно. Самоотверженный Рылеев, чуткий Рылеев, внимательный Рылеев, но вот именно сегодня чуткости могло бы быть и поменьше. Хоть бы он напился, что ли. Потому что не ко времени, не ко времени, рано. Но – не напивается Рылеев так, как многие – чтоб плохо соображалось. Не нужно это Рылееву. Она, Федотова, нужна Рылееву, да.

Она тщательно вытерлась полотенцем и понюхала запястье и волосы. Окинула взглядом красивое гладкое спортивное тело в зеркале. Округлостей маловато. В глазах некоторых мужчин – вот в глазах Рылеева, например – это достоинство, а не наоборот. Не любит Рылеев пышножопых-сисястых.

Вспомнилось дело семилетней давности, когда шибко правильный командир отдал приказ собираться, и стало понятно, что никакие золотые слитки никуда, кроме как в казну, и частично в карманы бюрократов, не попадут, а благодарность будет выражена пригоршней орденов, три из них – семьям погибших, и все как всегда, и Лёшка – настоящий командир, свой, а не назначенный бюрократами,

сказал всего несколько слов, но его все поняли, и согласились. Холуи бюрократического командира грозили трибуналом и взывали к патриотическим чувствам (нашли время), и Лёшку схватили – думали, что схватили, но у Лёшки как всегда был план, и верные его соратники план привели в исполнение. Теперь Федотова без особых эмоций видела себя тогдашнюю; бюрократического командира, заподозрившего неладное и очень грамотно, даром что бюрократ, обеспечивающего себе отступление – он уже шел к джипу, якобы чтобы связаться с параллельной командой, а на самом деле рвать когти. Опытная долговязая Машка, старше всех в команде, прячась за контейнерами, сливаясь с ними, держа в левой руке пистолет – левша – дала Федотовой сигнал, слегка махнула свободной рукой. И Федотова, с верхней позиции, где негде было лечь или даже припасть на колено, а можно было только удерживать равновесие, поставила левую ногу на труп одного из холуев для упора, выплюнула жвачку, нежно потерлась правой щекой о приклад вражеского – нет, повстанческого, но это все равно – оружия, зажмурила левый глаз, и спустила курок, и бюрократический командир рухнул рядом с джипом, ничего не успев ни почувствовать, ни сообразить. После чего ввели в действие вторую часть плана – как, в нарушение всех приказов, из чисто товарищеских чувств, кои всем понятны и почитаемы, группа вытаскивала из повстанческих клешней угодившего в них связиста – операция, в которой, по версии, представленной властям, как раз и погиб бюрократический командир вместе с холуями – и он же наплевал на указания свыше, а они всего лишь подчинились его приказу. (Никакой он был не связист, который спасаемый – естественно не связист, просто спецназовцы так иронично называли – ну, типа, «всех остальных»). Повязанные скрываемым преступлением, контрактники воспринимали теперь весь мир, и столицу собственной страны, и северную столицу тоже, как вражескую территорию. Слитки стали изначальным капиталовложением, общее дело росло и ширилось, связиста навестили – койка оказалась пустая, он вышел из-за занавески с цветами, и это было невероятное везение: появилось надежное прикрытие для дальнейших планов.

Но – планы планами, а сердцу не прикажешь. Федотову мало интересовало, как ведет себя связист с другими. С нею лично он был, с самого начала, принц из сказки, и все недостатки лёшкиного характера предстали перед ней во всей их грубой пацанской масштабности. Связист превосходил Лёшку во всем. Он читал ей стихи, и музейный, пыльный, заскорузлый девятнадцатый век сделался вдруг живым и проникновенным. Он возил ее на спектакли – «Травиата» в Конвент-Гарден; «Аида» в Метрополитан-опере; «Валькирия» в Байрейте; «Тоска» в Ла Скала; еще раз «Тоска», в Вене; и еще раз, запомнилось лучше всего, пели по-русски – в Екатеринбурге. «Богема» в Мариинке ей не понравилась, и в Париже тоже, но и это было хорошо – Федотова понимала, чувствовала, разбиралась. Истинно мужское умение – выбрать наугад день и устроить из целого дня праздник, с прогулкой под солнцем или под луной, с шампанским, с таинственностью, с нежностью, и без всяких объективных причин. Лёшка был неотесанный и властный, связист – нежный и щедрый. Лёшка ничем, кроме власти и влияния, не интересовался, и относился к Федотовой снисходительно; связиста интересовало все на свете, и всем этим он делился с Федотовой, как с равной. Лёшка был конкретный пацан; связист был мужчина.

Лёшка семь лет терпел наличие связиста в жизни Федотовой, по объяснимым, не шибко благовидным, причинам. И Лёшка непременно замочил бы связиста, если бы ему, Лёшке, объяснили простыми словами, что он давно отошел на второй план. Знать-то он знал, Лёшка – вовсе не дурак, совсем не дурак, умнее связиста, если на то пошло; но пока не представлены доказательства, можно делать вид, а истину засунуть глубоко в жопу, и чтобы другие последовали примеру и тоже ее, родимую, засунули именно в жопу, как можно глубже. А что? Большинство так и живет, и горя не знает. Скуку, томление духа, знает, а горя – нет, не знает. Скуку можно терпеть, ничего удивительного.

Теперь, даже если бы ее застали – голую перед зеркалом – ничего бы не заподозрили. Шито-крыто, но на всякий случай следовало еще подстраховаться. Она включила будильник-приемник, настроенный на какую-то полубезумную станцию, «Вести из Категрада», или что-то в этом роде, и вынула из ящика любимые парижские духи.

Станция передавала песню в джазовом сопровождении. Изначально французская, песня приобрела (давно) общемировую популярность после того, как ее исполнили сперва Элвис, а потом Синатра – называлась песня «My Way». Слова были другие какие-то. Русские, и не совпадающие со смыслом американского варианта, а французский вариант никто и не знал. Вроде бы в память о ком-то написаны были слова. Исполнял явно не сам автор слов –

пела какая-то девка-однодневка, мужскую песню, типично эстрадное исполнение, неискреннее, слишком много вокальных ужимок:

…А он назадСлова не бралНи в выходной,Ни под обстрелом.Иные ждут:Момент придет(И от усердия вспотели)А он,Он был такойНа самом деле.

Федотова подушила шею и запястья, совсем слегка (как учил связист – он вообще ее очень многому научил за эти годы, но всякий раз тщеславие берет верх, и думаешь, что научилась бы в любом случае, и с другим бы научилась, или по собственной инициативе, да и не очень это сложно в наше время – зайди в интернет, набери в поисковике «как быть элегантной», и будет тебе подробное руководство и план жизни на следующие пятьдесят лет).

Она попыталась вслушаться в слова песни, но очень мешали скобарские интонации певицы, возможно очень известной, и мешало то, что баба поет слова, написанные от лица мужика.

НаградС собой не взять.Слова лишь есть.И Божья милость.В соседях быть,детей креститьМне вместе с нимне приходилось.Но те, кто зналего вблизиС теплом расскажут,и подробно,Как были с ним.И я такимЕго запомнил.

Все-таки Федотова вслушалась. Явно хорошего человека кто-то вспоминал, в стихах. Действительно хорошего, скорее всего достойного. Из ветеранов, наверное, раз «ни под обстрелом» – поскольку никакие последующие военные игры не вспоминались в таком ключе – «под обстрелом» – понятно было, что за обстрел, где и как. Еще немного и в школе будут проходить, возможно уже проходят.

Жюриво всей красе,А судей нет.Ушли на базу.Я видел то,что знали все,И что в глазабросалось сразу:Что самым честнымна землеИ самым стойкимбыл он ровня,И был любим.И я такимЕго запомнил.А если скажеткто другойЧто был он вовсене такой —Не верь ему.Он щедрым был,И бескорыстным,и любил,И был любим,и я такимЕго запомнил.

Дальше было много пошлых аккордов и риффов, и Федотова выключила радио.

Она быстро оделась в приготовленное – разгладила и оправила все таким образом, будто вот она, Федотова, уже целый час сидит в кресле с книжкой. Сидеть в кресле с книжкой и бокалом вина ее научил, опять же, связист. Лёшка тоже читал книжки – у Лёшки была слабость к истории, поскольку история – это рассказ о власти и влиянии. Вроде бы даже Плутарха осилил, и много времени посвятил тщательному изучению некоторых томов из собрания супругов Дюрант, в планшете постоянно высвечивался англо-русский словарь.

Фото В. Романовского

Дождик продолжал бомбить крыши и карнизы. Федотова наполнила бокал до половины, села в кресло, положила босые, фантастически красивые свои ноги на журнальный столик – из хулиганства, естественно, пуфики эти всякие – не для нас, людей бывалых, что бы связисты об этом не думали – включила даже лампу, и открыла книжку в заложенном месте.

***

Два трупа продолжали лежать по центру гостиной четы Кипиани. Цицерон, Вадик, Мими, и выживший охранник, дополняющие композицию, одновременно повернулись к двери: вошел мрачный и деловой Зураб Кипиани и сразу спросил у выжившего охранника:

– Когда это случилось?

– Не знаю точно, шеф. Была его очередь следить … (Он кивнул в сторону трупа). Я дремал.

– Где?

Второй охранник замялся.

– Где ты дремал? – холодным тоном спросил еще раз Кипиани. – В той комнате?