Генетик
Шрифт:
— Его нет! — вновь завопил Макрицын и выбежал из спальни, рванув к входной двери. Проверив замки, сообщил товарищу:
— Все закрыто, значит, спрятался.
Шнейдерман, сидя на софе, слышал шум, доносившийся из спальни, но вмешиваться не стал — ему было очень грустно.
Еврухерий с физиономией, имевшей выражение полной растерянности, сел наконец рядом с Бобом Ивановичем и в сердцах произнес:
— Ничего не понимаю! Как мог уйти незамеченным? Причем не в первый раз уже. Может, в окно выпрыгнул?
Второй человек в партии печально посмотрел на Макрицына и стал уговаривать его лечь спать. В конечном счете ему это удалось.
Еврухерий встал первым, чувствуя себя разбитым, чему в очередной раз немало удивился. Дело в том, что в последнее время подобное
Ясновидящий отправился в ванную комнату, на ходу протирая глаза. Спящий на софе Шнейдерман был замечен им по возвращении в зал. От неожиданности Макрицын чуть было не заорал и в полном недоумении сел на стул напротив. Как прошел вчерашний вечер, он помнил отчетливо, но общения с соратником не припоминал. Наличие Боба Ивановича в квартире представлялось мистикой. Еврухерий зажмурился, интенсивно растер виски, потряс головой. Открыв глаза, обнаружил, что Шнейдерман не исчез, а только перевернулся на другой бок. «Пусть спит. Проснется, тогда и поговорим», — решил хозяин квартиры и направился на кухню. И тут позвонила Виолетта.
— У меня, еще спит, — лаконично сообщил ей Макрицын.
— Привет, Макрица! — раздался голос «сына восьми народов». — Уже не сплю.
— Привет! — Еврухерий повернулся к гостю. — Ты как тут оказался?
От неожиданности вопроса Шнейдерман сел на софе, не зная, что и сказать. «Наверное, ничего не помнит, если такой вопрос задал», — подумал Боб Иванович. Может быть, ему стоило сказать всю правду, а может, он поступил правильно, ответив так:
— В гостях я вчера был недалеко от тебя. Ну, выпил, как водится. Захотелось тебя повидать. Позвонил в дверь — не открываешь. Смотрю — створка приоткрыта. Я зашел. У тебя свет везде горит, сам спишь. Посидел немного, разморило меня в тепле, в сон потянуло. Позвонил Виолетте, предупредил, что у тебя заночую. И уснул.
Ответ устроил Макрицына, но он удивился, что забыл дверь закрыть.
— С каждым бывает, — успокоил его Боб Иванович.
— Со мной не бывает. За всю жизнь ни разу не было! — заявил Еврухерий. — Завтракать будешь?
Шнейдерман был голоден.
Вечером того же дня Шнейдерман сидел дома у Вараниева, рассказывая ему о ночном приключении.
Глава семнадцатая
— Смею заметить, ваши не знавшие за последние тридцать лет ремонта, даже косметического, сорок два с половиной квадратных метра, уважаемый, произвели на меня весьма удручающее впечатление, — стоя с ключами перед входом в свою квартиру, услышал Макрицын голос Семена Моисеевича.
Ясновидящий повернулся и с недоумением увидел, что на площадке никого нет. Тогда «коренной москвич» вернулся к своей двери, успокаивая себя тем, что всем людям иногда что-то слышится, но тут вновь раздалось:
— Допуская мысль о том, что вы являетесь ценителем антикварной мебели, пожалуй, можно оправдать наличие в вашей квартире сломанных стульев, изготовленных более полувека назад Первой Пролетарской фабрикой дубовой мебели в Печатниках…
Макрицын замер, будучи не в силах пошевелиться.
— Но скажите, зачем вам пять веников, от которых только стебли остались? И для чего вы храните стертую задницами пролетариев лавку, изготовленную той же фабрикой? У вас филиал Музея Красного переворота? Впрочем, все это мелочи. Хотя одна из них скоро поможет вам избежать перелома затылочной кости. К вашему сведению, очень неприятная штука. Только умоляю вас, поймите меня правильно: я не имею ни малейшего намерения попытаться убедить вас в том, что это хуже, как и перелом основания черепа, получить который вам грозит, если вы не избавитесь от привычки нырять где ни попадя. А их так много, так много, Еврухерий Николаевич, что иной раз даже собственная ванна, которую вы столь безжалостно лишили эмали, очищая хлоркой от ржавчины, может явиться вашему взору неродной и незнакомой. Но это, так
сказать, к слову. Теперь о главном. Не радуете вы меня, Еврухерий Николаевич, почти три года нахожусь в угнетенном состоянии: и встречались мы с вами за это время многократно, и беседовали доверительно, но принести мне свои извинения вы так и не удосужились. Я к вам по-дружески в гости заглянул, на концерты Брамса приглашал, а вы на меня с гвоздодером в атаку, с вазой, с будильником… Признаться, было желание поначалу запустить тот будильник обратно. Но тогда я не смог бы сегодня с вами общаться, поскольку попал бы вам прямо в лоб, так что лежали бы вы уже на Перепечинском кладбище два года, одиннадцать месяцев и двадцать семь дней.— Почему именно столько? — голосом идиота спросил Макрицын, не соображая, что происходит.
— Резонный вопрос. Что ж, позвольте полюбопытствовать, известно ли вам, что такое гематома головного мозга? — серьезным голосом спросил Семен Моисеевич.
— Не знаю, — ответил Еврухерий.
— Премного благодарен за откровенность! Будильник, совершенно определенно, угодил бы вам в лоб, вы бы немедленно обратились в дежурную больницу и рассказали о каком-то музыканте в банке под кроватью. Представляете картину? Ночь, музыкант в банке под кроватью… Вам бы поставили неправильный диагноз, ну, скажем, «алкогольный делирий», и выписали бы валерьянку. Через два дня, потеряв сознание, Вы бы упали у дверей соседки, чем перепугали бы ее кастрированного кота и девственницу-кошку. Те, вне всяких сомнений, стали бы орать и тем самым разбудили бы хозяйку, которая, собственно говоря, и спасла бы вам жизнь. Но ненадолго. Ненадолго, Еврухерий Николаевич! Потому что вас отвезли бы в Савеловскую больницу, где в отделении творческо-экспериментальной нейрохирургии практикант из Африки произвел бы вам трепанацию черепа по окружности. Полагаю, нет смысла продолжать дальше. Так вот, уважаемый Еврухерий Николаевич, а я лишен был бы, не имея возможности выступить на сеансе, который вы планируете дать через две недели в кинотеатре «Э. Пизод». А я никак не мог, права не имел сорвать потрясающее действо, которое произойдет на сцене! — эмоционально закончил свой монолог Семен Моисеевич, проявившись у двери соседней квартиры.
Еврухерий подозрительно посмотрел на сына Жозефины Пантен и ехидно произнес:
— Да откуда вы все это знаете? Может, и день смерти моей назвать можете?
Лицо «полуфранцуза-полуеврея» сделалось напряженно-тревожным и бледным:
— Жесточайший вопрос. Вы попали в точку — мне известно с точностью до секунды, когда ваше сердце остановится. И вы не представляете себе, какой кошмар день за днем, час за часом, минута за минутой приближаться к вашей кончине, зная конкретную дату. Я же это знаю — и с этим живу!
— При чем здесь вы? Я про себя спросил.
«Полуфранцуз-полуеврей» грустно произнес:
— Мы с вами умрем вместе, что изменить никоим образом невозможно.
Слушая собеседника, Макрицын по очереди открыл замки входной двери, занес через порог ногу. Голос Семена Моисеевича догнал его в дверном проеме:
— Ножки кровати сегодня же поставьте в банки с водой, саму кровать отодвиньте от стены, иначе представление может не состояться. И поменяйте стулья, Еврухерий Николаевич, настоятельно рекомендую. У вас же есть деньги! На кухне уже седьмой год томятся в банке с гречкой и на унитазе сзади, под трубой, в полиэтиленовом пакете. Я еще три места знаю, так что если запамятуете, обращайтесь, я подскажу: мне чужого не надо. Идите спать, Еврухерий Николаевич! Я буду с вами сегодня, друг мой…
Ввалившись в прихожую, Макрицын закрыл дверь на шпингалет. Потрясение было настолько сильным, что стены родной квартиры показались мрачными и неприветливыми. Холодный пот проступил по всему телу с головы до ног, капая с ушей и кончика носа. Ватные ноги грозили вот-вот подогнуться и уронить тело на грязный половик.
Кое-как ясновидящий дошел до ванной, желая смыть пот, открыл кран холодной воды, разделся, повернулся лицом к ванне и… с ужасом обнаружил, что ее нет. «Срочно спать, — приказал себе Еврухерий, — а то с ума сойду».