Чтение онлайн

Я слишком подробно рассказываю о тех днях; мой рассказ затянулся, я должен короче описывать те невинные счастливые моменты. Алитея легко уговорила меня повидаться с ее матерью; миссис Риверс приняла меня, как мать приняла бы сына, которому грозила смертельная опасность и кто сумел ее избежать. Я видел вокруг только улыбки и не слышал ни одного укоризненного слова. От моего горя и отчаяния не осталось ничего; я недоумевал, как они могли испариться столь бесследно. В моей душе засияло яркое солнце.

Я ни о чем не спрашивал и ничего не делал; я догадывался, что миссис Риверс что-то предпринимает, но не спрашивал, что именно. Каждый день я по несколько часов сидел за уроками, чтобы отплатить за доброту щедрой старшей подруге. Каждый день я слушал ее кроткие речи и гулял с Алитеей по горам и долинам, обещая ей стать добродетельным и великим человеком. Поистине в мире нет более чистых, возвышенных, божественных устремлений, чем устремления пылкого юноши, мечтающего о любви и благе и еще не растерявшего детскую невинность.

Тем временем миссис Риверс переписывалась с моим дядей; по счастливому совпадению, в этот самый момент появилась

учебная вакансия, которой он давно для меня добивался, и меня отправили в военную академию Ост-Индской компании. Перед отъездом подруга моей матери со всей свойственной ей ласковой горячностью напомнила мне о моих ошибках, долге и ожидании, что я оправдаю возложенные на меня надежды. Я дал им с Алитеей обещание и поклялся стать таким, каким они хотели меня видеть; моя душа полнилась великими амбициями и пылкой благодарностью; я казался себе участником жизненного спектакля, и сцена, в которой мне предстояло сыграть, виделась в самых радужных и великолепных красках; мной руководило не тщеславие и не гордость, а желание доказать, что я достоин этих двух обожаемых мною женщин, которые были для меня всем миром и спасли меня от меня же самого, приютив в своих чистых и счастливых сердцах. Неудивительно, что с тех пор и до этого самого дня они представляются мне ангелами, спустившимися на землю, и каждое воспоминание о них я храню как бесценное сокровище. И как я им отплатил? Холодный, бледный призрак! Пусть твои сомкнутые очи и темные нити мокрых волос хоть на миг перестанут укорять меня; дай мне передышку, и я закончу рассказ, оправдаю тебя и поведаю о своем преступлении.

Итак, меня отправили в военную академию. Если бы я поехал туда сразу, все сложилось бы лучшим образом, но я провел месяц в доме дяди, где со мной обращались как с негодяем и преступником. Я пытался воспринимать это как испытание своей клятвы и решимости быть смиренным и подставлять другую щеку всякий раз, когда ударяют по одной. Я считал себя не вправе обвинять окружающих и защищаться, но все же полагаю, что божественные добродетели моей наставницы передались и мне, и если бы ко мне отнеслись хотя бы с каплей доброты, я смог бы полюбить своих родственников; однако вышло так, что я покинул дом дяди, дав обет больше никогда не переступать его порога.

Я прибыл в военную академию, и с этого момента для меня началась новая жизнь. Я изо всех сил старался учиться, быть послушным и не вступать в споры. Меня хвалили за усердие, и это меня радовало, но счастливее всего я чувствовал себя, когда писал Алитее и ее матери и не ощущал, что мою совесть что-либо тяготит, а надежда чем-либо омрачена: теперь я был достоин их уважения. Когда во мне вновь просыпался мой огненный нрав и от злости закипала кровь, я вспоминал кроткое прелестное лицо миссис Риверс и чудесные улыбки ее дочери и подавлял все внешние признаки гнева и ненависти.

Целых два года я не виделся со своими дорогими друзьями и жил одной лишь мыслью о скорой встрече — увы! когда же это переменилось? Я постоянно писал им и получал письма. Они были написаны под диктовку миссис Риверс чудесным почерком ее дочери и полны щедрой благосклонности и просвещенного благоразумия, благодаря которым я позволял одной лишь ей давать мне указания и наставления. Алитея добавляла от себя пару шутливых фраз, вспоминая места, где мы вместе гуляли, и докладывая мне обо всех незначительных событиях своей невинной жизни. В этих письмах ощущался покой, и даже мой бунтарский дух проникался содержавшейся в них кроткой безмятежностью. Прошел еще год, и до меня дошли печальные известия. Миссис Риверс была при смерти. Алитея писала в отчаянии; она была одна, отец находился в плавании где-то далеко. Она умоляла меня о помощи и просила приехать. Я не колебался ни минуты. Ее письмо пришло накануне экзамена; я посчитал, что бессмысленно даже просить разрешения меня отпустить, и решил сразу же ехать самовольно. Написал директору, что болезнь друга вынудила меня на этот шаг, и пешком, почти без гроша за душой, двинулся на другой конец страны. Не стану описывать все, что со мной произошло, физические страдания, которые мне пришлось пережить в этом путешествии; они казались ничтожными в сравнении с агонией ожидания и страха, что я уже не застану живой подругу, которая почти заменила мне мать. Жизнь едва теплилась в ней, когда я наконец переступил порог ее спальни, но, увидев меня, она улыбнулась и попыталась протянуть руку, которую уже сжимала Алитея. Несколько часов мы просидели у ее постели и просто смотрели на нее, молча переглядываясь. Алитея, от природы наделенная порывистым и даже горячим нравом, не проявляла никаких внешних признаков горя, за исключением печальной бледности, впитавшей в себя весь ее румянец и омрачившей лоб тревожной тенью. Она стояла на коленях у кровати, прижав к губам руку матери, будто хотела до последнего ощущать биение ее пульса, уверяя себя, что та все еще существует. В комнате царил полумрак; на затылок скорбящей Алитеи падал рассеянный солнечный луч, а лицо ее матери было в тени — в тени, которая углубилась, когда ее лицо подернулось смертной пеленой; глаза открылись и закрылись, она что-то невнятно пробормотала и будто бы уснула. Мы не шевелились; потом Алитея подняла голову и взглянула в лицо матери, а увидев в нем перемену, уронила голову на безжизненную руку, которую все еще сжимала своей. Вдруг раздался тихий звук; слегка дернулись пальцы. Я увидел, как лицо миссис Риверс потемнело, будто что-то пробежало по нему и исчезло, и оно вновь стало мраморно-белым и неподвижным, сложенные в улыбку губы застыли и дыхание пресеклось. Алитея вздрогнула, вскрикнула и бросилась на тело матери — теперь это было всего лишь тело, а невинная душа улетела на небеса.

Моим долгом было утешить несчастную дочь; Алитея, кроткая, как ангел, легко поддалась моим уговорам, когда первый приступ скорби миновал. Горе ничуть ее не озлобило. Она собрала все вещи, принадлежавшие матери, и окружила себя предметами,

напоминавшими о ней. Она говорила о ней постоянно; вместе мы перебирали ее добродетели, ее мудрость и ласку, и воспоминания о каждом слове и поступке, подтверждавших ее совершенство, вызывали у нас восторженный трепет. Пока мы разговаривали, я не мог не заметить перемены, случившейся в мое отсутствие с красивой девочкой, которую я знал; та расцвела и превратилась в девушку; ее фигуру отличала совершенная грация, и каждая черта и жест полнились нежным очарованием; при взгляде на нее от восторга кружилась голова. Если прежде я любил ее, то теперь начал боготворить; казалось, она взяла от матери ее ангельскую сущность и два ангела объединились и стали одним. Все хорошее, что они делили на двоих, теперь было сосредоточено в одной Алитее, и во мне пробудилось самозабвенное обожание и готовность отдать ей свое сердце. Эти чувства до сих пор витают возле ее могилы и освящают каждое воспоминание о ней.

Хрупкое тело миссис Риверс опустили в холодную землю, и каждый день мы ее навещали; каждый день находили новые памятные вещицы и говорили об усопшей, сколько хватало сил. Сразу после приезда я написал дяде, объяснил причину своего опрометчивого поступка и попросил прощения; тот отнесся к моему отъезду менее сурово, чем я ожидал, похвалил меня за проявление привязанности и благодарности к подруге, которая, безусловно, была ко мне слишком добра, но добавил, что моя избалованность дает о себе знать, даже когда я берусь выполнять свой долг. Он велел мне немедленно возвращаться в академию, и через две недели я повиновался. Теперь смыслом моего существования стали письма от Алитеи, в которых та пока лишь красноречиво сожалела о смерти матери и нашей разлуке; я стал мечтать вечно быть ее защитником, другом, слугой и тем, кем она захочет меня видеть; посвящать себя ей день за днем, год за годом и всю свою жизнь. Пока мы были рядом и оба скорбели, я не понимал своих чувств и бушующего в сердце пламени, взрывавшегося подобно вулкану, стоило мне лишь услышать, как она произносит мое имя, или ощутить прикосновение ее мягкой руки. Но по возвращении в академию с глаз спала пелена. Я понял, что люблю ее, и, осознав это, пришел в восторг; я порадовался, что она станет первым и последним существом, пробудившим во мне это смятение, от которого становилось трудно дышать, темнело в глазах и теплело на сердце.

Вскоре после смерти матери Алитею отправили в пансион. Однажды я видел ее там, но нам ни разу не удалось остаться наедине. При встрече я не мог говорить — мог только любоваться ее безупречной красотой; как ни странно, мне не хотелось раскрывать бурливших во мне чувств; она была так юна, так доверчива и невинна, что я хотел быть ей всего лишь братом; меня тревожило опасение, как бы признание в иных чувствах не привело к отчуждению между нами. На самом деле я был еще мальчишкой; друзей у меня не имелось, и я хотел поразмыслить и подождать подходящего момента, когда можно будет променять нашу невинную, но теплую и нежную привязанность на надежды и муки страсти, которая устремлена в будущее и тем опасна. Покинув ее, я укорял себя за трусость, но не мог рассказать обо всем в письме и отложил признание в своих чувствах до нашей следующей встречи.

Прошло несколько месяцев, и настало время моего отъезда в Индию. Тем временем из плавания вернулся капитан Риверс и поселился в том чудесном домике; Алитея переехала к нему. Перед отъездом я ее навестил. Душа моя не находила места; я хотел взять любимую с собой, но это было невозможно, и все же боялся оставлять ее и отправляться в далекую и долгую ссылку. Не верилось, что я смогу прожить без надежды ее увидеть и без ожидания встречи; что наши сердца теперь окажутся порознь, хотя привыкли биться в такт. Я решил сделать ей предложение и назначить своей суженой, своей невестой; при этом я смутно рассчитывал, что, если предложение будет принято, капитан Риверс похлопочет о том, чтобы воспрепятствовать моему отъезду в Индию или ускорить мое возвращение. Я подъехал к дому и, бросив один лишь взгляд на ее отца, ощутил резкую неприязнь. Он был груб и неотесан и, хотя гордился дочерью, относился к ней без капли почтения, которого она заслуживала даже от него, — тем больше причин сделать ее моей, решил я и тем же вечером сообщил капитану Риверсу о своем намерении. Ответом мне стало лошадиное ржание; он отнесся ко мне то ли как к спятившему мальчишке, то ли как к наглому попрошайке. Во мне всколыхнулись страсти, и гнев разорвал все путы, которыми я пытался себя сдерживать; я ответил ему надменно и дерзко; разговор пошел на повышенных и резких тонах; я смеялся над его угрозами и демонстрировал, что он мне не указ. Я отвечал насмешкой на насмешку, пока в старом моряке не взыграла ярость и он меня не ударил. Все это время я даже не думал о нем как о неприкосновенном родителе Алитеи; для меня существовала только одна ее родительница, которая нас и свела; благодаря ей мы, дети ее сердца, стали спутниками и друзьями. Но она умерла, а ее место занял невоспитанный тиран, возбуждавший во мне своей наглостью лишь презрение и ненависть. И все же, когда он меня ударил, я не ответил; он был стар и к тому же хром. Я встал, сложил руки на груди и взглянул на него с усмешкой, полной неописуемого презрения. Я сказал: „Бедный, несчастный человек! Вы думали, что ваш удар меня унизит? Я мог бы ответить тем же, и вы уже никогда бы не очнулись, но я вас пожалел. Теперь прощайте. Вы преподали мне один урок: лучше умереть, чем оставить Алитею в руках такого дикаря, как вы“. С этими словами я развернулся и вышел из дома.

Я остановился в ближайшей гостинице и написал Алитее, попросив ее, нет, потребовав со мной встретиться; заклинал именем ее матери. Она ответила; письмо было мокрым от слез — чудесное, кроткое создание; любой конфликт и даже мысль о несогласии были чужды ее натуре и становились потрясением для ее хрупкого существа, почти лишая ее рассудка. Она уважала отца и любила меня со всей нежностью, взращенной нашей давней дружбой и священными узами. Она обещала увидеться со мной, если я больше не стану искать встречи с ее отцом.