Чтение онлайн

(Между двумя приступами рыданий я слышу, как Дуб шепчет: «Она верно сказала, парень, наверное, тебе и впрямь стоит показаться врачу Фигурека».)

Эпитафина и Некто-Жан усаживаются на край кровати и делают попытку стащить с меня одеяло. Я зажимаю одеяло в кулаках и натягиваю на лицо. Спустя какое-то время, поскольку я одеяла не выпускаю, они сдаются.

— Но ты ведь не можешь целую неделю проваляться в постели, тебе еще столько надо сделать…

— Мне больше нечего делать.

— Да? Ты прекрасно знаешь, что мы уже полгода ждем приезда Пьерралиста… А ты чего ждешь? Говори конкретно!

— Не знаю, мне не удается, я боюсь…

— Боишься? Чего

ты боишься?

— Боюсь, что ничего не случится.

— Как это — ничего не случится? Мне казалось, Пьерралист явится с кучей мучительных тайн, казалось, что, пока он будет здесь, начнет постепенно раскрываться неведомое нам прошлое…

— Так в этом же и проблема. Эти тайны… Их же никто не знает, кроме самого Пьерралиста, я-то не в курсе всего этого…

— Не издевайся над нами! И не говори, что ты начал пьесу, не продумав наперед, что в ней будет происходить, хотя бы только в первом акте…

— Именно так. Я ничего не продумывал наперед.

— Ну а зачем тогда ты ввязался в это дело?

— Не знаю… Мне хотелось, мне, правда, очень хотелось, мне это было по-настоящему необходимо… А теперь я боюсь… Моя трусость, моя гордыня, да много есть всего, что мешает мне написать хотя бы словечко…

Эпитафина и Некто-Жан растерянно переглядываются. Некто-Жан массирует пальцами уголки глаз и глубоко вздыхает.

— Ладно, пусть так. До сих пор вдохновение к тебе не являлось. Может быть, ты вел чересчур скучную, ровную жизнь, может быть, ты так погряз в рутине, что даже искорке вдохновения некуда было упасть… Но сейчас-то положение изменилось… Таня тебя бросила, друзья предали, ты опустился на самое дно — идеальное состояние для художника, нарочно не придумаешь такой благодатной почвы для творчества!

— Глупости… Глупости и штампы, все натаскано из мифов о творчестве… Нельзя писать оттого, что тебе плохо, можно писать, когда боль уходит в прошлое… Ты представляешь меня пишущим в таком состоянии, как я есть? Черта с два! Шлепанцы, кофе, сигарета, камин с кошкой, сидящей у огня, компьютер, зарплата капает каждый месяц — вот обстановка для творчества, в таких условиях можно писать о страданиях… А в том состоянии, в каком я сейчас, лежат в постели. Лежат целый день в постели и ждут, что это пройдет.

— Но ты ведь уже на правильном пути: у тебя есть шлепанцы, у тебя есть кофе и сигарета.

— Кофе не осталось.

24 декабря. Девятнадцать ноль-ноль. Мать звонит и спрашивает, что мы делаем сегодня вечером. Отвечаю, что собираемся остаться дома: Таня все еще не может наступить на ногу. Праздновать с ними будем, когда она почувствует себя лучше. Но как бы там ни было, завтра, как и договорились, я приду. Она хочет пожелать Тане счастливого Рождества сама, я вздыхаю: Таня только что задремала, наверное, таблетка подействовала, я все передам. Мы говорим друг другу: «Веселого Рождества!» — я вешаю трубку и возвращаюсь под одеяло.

Четверть часа спустя — звонок в дверь. Сердце выскакивает из груди — уже много лет никто в дверь не звонил, я и забыл, что там есть звонок, забыл даже о том, что кто-то, кроме меня, может подняться в эту квартиру по лестнице.

Меня охватывает паника. Если это родители — мало ли, может, решили сделать сюрприз! — я пропал…

Подхожу к двери, смотрю в глазок. И успокаиваюсь, увидев это лицо — как ни странно, глазок его не уродует, и нос, готовый в любую минуту взорваться, все так же внушителен. Открываю — и у меня в руках оказывается бутылка шампанского.

— Держи! Прибавишь к тому, что уже мне задолжал. (Прежде чем я успеваю произнести хоть слово, он уже в квартире.) Ох, старина, ну и бардак у тебя! Можно подумать, тут жилище студента… (Он поворачивается ко мне, несколько секунд внимательно

изучает, потом заливается смехом.) Надо же, борода! Настоящая или ты приклеил шерсть с яичек, чтобы выглядеть постарше?

— Борода?.. А-а-а, да я просто забыл побриться…

— Отлично, отлично: так ты немножко больше похож на труп… У тебя не назначено ничего особенного на сегодняшний вечер?

— Надеялся отдохнуть, не высыпаюсь последнее время.

— Выспишься после смерти, глянь в зеркало — недолго осталось, ну а сегодня праздник.

— Послушайте, я не уверен, что смогу…

…попасть струей куда надо, настолько я пьян. Даже на стенку оперся свободной рукой — чтоб хотя бы на ногах устоять. Издалека доносится голос Бувье — он исполняет собственную версию песенки Николя Пейрака [37] , в изобилии снабдив текст непечатными словечками и сопровождая пение непристойными смешками. И страшно гордится своей мальчишеской выходкой.

Прекращаю свои бесплодные попытки, одариваю самой идиотской из всех на свете возможных улыбок собственное отражение в зеркале над умывальником, м-да… гроша ломаного не стоит такая улыбочка — и возвращаюсь к Бувье, который успел тем временем снова наполнить мой стакан.

— А эту историю я тебе рассказывал? Ну, про того, из молодых да ранних, который пытался пролезть в творческую группу Фигурека? Вот придурок! Он готов был на все, лишь бы найти убойную идею, такую, от которой потекут на счет хорошие роялти, он рассчитывал изобрести нечто невиданное-неслыханное, — а знаешь, что преподнес в качестве первого же проекта? Пассивного фигуранта в радиопередаче! То есть становится парень перед микрофоном и молчит как рыба. Все просто обхохотались!.. Так вот, это еще не все — не прошло и нескольких недель после того, как его выперли вместе с его гениальным проектом, он явился с новым — точно в том же духе: опять на радио, только на этот раз фигурант предполагался активный — газетный карикатурист у микрофона, представляешь! Художник, говорил этот кретин, в течение всей передачи будет рисовать шаржи на ее участников — это на радио-то!

Мы с Бувье хохочем как ненормальные и стучим кулаками по столу, пока полстакана красного не выливается на скатерть с подсолнухами. Николя Пейрак снова затягивает песню про ставень, хлопающий, как крыло птицы, никаких других кассет у меня нет, и эта крутится весь вечер не умолкая, прекрасные грустные песни сменяют одна другую, а мы заглушаем их взрывами смеха, словно приглуповатые школьники.

— Ну-ка, подсыпь-ка мне чипсов, дружок, они удались тебе сегодня… Во хрень какая: скажи мне кто-нибудь раньше, что единственной моей жрачкой на Рождество станут чипсы и ветчина, я сразу бы с моста сиганул…

— Сами виноваты — нечего было являться без предупреждения! Предупредили бы заранее — я купил бы фуагра, трюфелей, семги, всего, что положено…

Мы каждые три минуты опрокидываем по стаканчику: пьем за зашибенную деньгу, за успех, за любовь, за Николя Пейрака, за похороны Жакомона, за чипсы, за Фигурек, за моих новых родственников, за наш будущий рак, за мою пьесу, за нас самих, за бабки опять, за наши пластмассовые кубки, которые трескаются, стоит нам чокнуться. Ну и за подсолнухи, ставшие из желтых фиолетовыми.