Чтение онлайн

Я знаю, что она не придет, но вот — явился сюда. Сижу в том же самом баре, за тем же столиком… как старый бродячий пес, который каждое утро садится и сидит у двери умершего хозяина. Прошло десять минут после нашего обычного времени. Какая-то часть меня все еще ждет, терпеливо ждет, смутно беспокоясь из-за этого небольшого опоздания. Часть меня, которая не желает поверить, что Таня всего лишь служащая Фигурека.

Разумеется, я испытываю глубокое горе, и оно не покидает меня ни на минуту, но одновременно томлюсь тревогой более поверхностной, и спрятаться от нее некуда: как я объясню родителям отсутствие Тани? Так и сказать, что у меня кончились деньги и мне нечем ей платить? Не пройдет и пятнадцати минут, и матушка встретит меня на площадке вопрошающим — если не инквизиторским! — взглядом, хорошо мне знакомым с давних пор: именно этим взглядом она смотрела, когда я приходил домой, завалив очередной экзамен.

Время от времени

дверь бара открывается и сердце мое замирает, а потом начинает биться так, будто намерено выскочить из груди. Да, дверь открывается, но только затем, чтобы пропустить обычного человека, очередную не-Таню. И поток холодного воздуха, который врывается за вошедшим или вошедшей, всякий раз пронизывает меня до костей.

Час трапезы неукоснительно приближается, страх нарастает, и я в конце концов сдаюсь. Капитулирую. Встаю и иду по залу с отсутствующим видом. Официант не говорит на прощанье ни словечка, он протирает бокалы, впрочем, кто ж станет прощаться с живым мертвецом. В пути я пытаюсь собраться с мыслями и найти какое-то убедительное объяснение отсутствию Тани. Такое, которое не вызовет шквала настолько же тревожных, насколько и подозрительных вопросов. Ну а чем вообще принято объяснять чье-либо отсутствие? Чем можно оправдать, что твоей любимой нет рядом с тобой? Да чем угодно, в конце-то концов! Удивительно скорее обратное. Внезапно мне приходит на ум теория, излагавшаяся когда-то братцем — возможно, до предела упрощенная по такому случаю. Речь тогда шла о гипотезе некоего Гейзенберга [33] , согласно которой мы видим и ощущаем материю только потому, что неведомая нам и невидимая энергия принимает форму ее элементарных частиц. Приняла энергия форму атомов — вот вам материя, не приняла — материи нет. То есть на самом деле она, эта материя, постоянно отсутствует. По существу, это присутствие — дело случая, и оправдания нужны присутствию, а вовсе не его противоположности. Вообще-то я плохо представлял себе, как стану объяснять гипотезу Гейзенберга, когда мать откроет дверь. На матери будет передник с надписью: «Не браните хозяина, хозяйка сама этим займется!»

Присутствие как случайность. Счастливый, конечно, случай, но…

— …несчастный случай на роликах? Но Таня ни разу не говорила, что катается на роликах!

— Только начала… Хотела скатиться по склону — и на тебе: растяжение связок, а некоторые и порваны. Придется какое-то время провести в кресле — буквально к нему прикованной.

Я не смог бы ответить, откуда взялось это идиотское объяснение. Подсознание — склад всякого хлама, среди которого и внезапно сломавшийся будильник, и неведомо где подцепленный, мигом сразивший тебя грипп, и несчастный случай на роликах… Неисчерпаемый кладезь готовых к употреблению алиби. Но смотри-ка: в несчастный случай на роликах они вроде бы поверили!

Все демонстрируют явное разочарование тем, что видят меня одного. Так уж сложилось, что с некоторых пор я перестал существовать для них как личность — только как тень личности. Я стал для них всего лишь человеком, который приводит Таню. Настроение — как первого сентября, когда выясняется, что главный весельчак класса перешел в другую школу.

Ужинаем в обстановке донельзя мрачной, душит тоска, ощущение такое, будто в доме покойник. И я единственный, кто знает: так и есть на самом деле, мы хороним Таню. Для моего отца это означает снова впасть в кому, для матери — снова стать безнадежной пессимисткой, к Анне вернется монополия быть украшением стола, и только мой брат, этот хамелеон, которого раз и навсегда заклинило на ярко-розовом цвете, останется самим собой. Ему все — с гуся вода, нет ничего такого, что могло бы его задеть. Когда он умрет, даже если к тому времени ему сравняется сто десять лет, окружающие ну просто очень сильно удивятся.

— Да бросьте вы, чего бы не поговорить нормально, ей-богу, растяжение связок довольно редко дает метастазы… Ну-ка, папа, расскажи, кого с утра поймал на удочку. Щуку? Синего кита? Русскую подводную лодку?

Несмотря на то, что брату искренне хочется расшевелить наших родителей, ни черта ему это не удается: всего за какой-то час они постарели на двадцать лет. Насколько что-то важно, начинаешь понимать по горю, которое приносит его отсутствие. Вот и я начинаю понимать, что Таня для моей родни действительно стала солнечным лучиком, свежим ветерком. Нашими-то физиономиями они тридцать лет уже любуются. А кроме всего прочего, это доказывает (если еще требуются доказательства), что Таня — несравненная актриса: за несколько недель стать идеальной, незаменимой, единственно желанной невесткой — на такое не каждая способна, Катрин Денёв может катиться к чертовой матери.

Пока мама мужественно

и почти нормальным тоном пытается говорить о чем-то обыденном, я возвращаюсь мыслями к счету — просто не могу удержаться. Как этим двоим, возбуждающим в других людях почти что жалость, удалось выжить с настолько тяжкой тайной на душе? Нет, такого не может быть, не может — и всё тут, здесь какая-то ошибка! Да и зачем моим родителям Фигурек? Надо еще раз посмотреть этот счет, внимательно посмотреть! Решаю отправиться на кухню под каким-нибудь предлогом… теперь любой предлог сойдет, самый незначительный: я снова стал для них невидимым.

— Схожу-ка за горчицей!

Или:

— Схожу-ка за солонкой!

Или:

— Пойду принесу пирог!

(Не знаю, что именно я сказал в конце концов…)

На кухне я бросаюсь к буфету, открываю ящик и принимаюсь лихорадочно в нем рыться. Все тут, как было тогда, налицо остались все доказательства шести десятилетий вялого и сонного существования, едва заметные причалы на фоне беспрерывного потока лет, все, как было тогда, только никакого счета! Никаких его следов. Я просто убит. Наверное, мама сообразила, и оказалась совершенно права, что место для хранения свидетельства своей двойной жизни выбрано не слишком надежное. Я без особой уверенности шарю и в других шкафчиках — ну и иду обратно, в столовую, где царит все та же погребальная атмосфера.

Мать ставит на стол сырное суфле, и это лениво оседающее суфле — будто отражение каждого из нас.

В сплошном тумане засветился маячок: позвонил Жюльен, — как же давно я его не слышал! Он назначил мне свидание, не сказав больше ни слова, но стоило ему показаться в дверях бара, и я сразу понял — все в порядке. К нему вернулось умиротворенное выражение лица, характерное для самых счастливых дней, и я порадовался за друга. Порадовался, но, естественно, его умиротворенность вогнала меня в легкую депрессию: немыслимо же, ясное дело, так легко задавить миллионы лет существования человеческой природы несколькими иудео-христианскими заповедями.

Но вот Жюльен приближается к столику, за которым я его жду, и сияние на его лице по мере приближения угасает. К тому времени как он оказывается рядом со мной, радостная физиономия моего лучшего друга совсем уже превратилась в тревожную, а пожимая мне руку, он становится похож на врача, получившего результаты анализов.

— Ну-ка говори напрямик, что у тебя случилось! Выглядишь паршиво — похоже, что-то не в порядке. Да?

— Нет-нет, все нормально, просто очень плохо спал, зубы замучили…

Я стараюсь улыбнуться, надо же успокоить друга, и Жюльен действительно успокаивается, видно, как напряжение уходит. Он садится, мы заказываем кофе и молча закуриваем. Так же, как и я сам, Жюльен не знает, с чего начать разговор. Посмотрел бы кто на нас со стороны, мог бы подумать, что эти два недотепы не виделись долгие годы.

— Слушай, надо заняться зубами-то: это не шутки, это серьезно, многие жизненно важные центры организма зависят от состояния зубов…

Фальстарт! Возвращаемся к исходной черте. Не придумаешь более стыдной и неловкой ситуации, чем встреча мужчин после разлуки. Завидую тем, кто умеет пользоваться штампами вроде похлопывания друг друга по спине, чокания кружками с пивом или шуток по поводу женитьбы.

— Ну а пьеса твоя — как, продвигается?

— Знаешь, сейчас не слишком, малость застопорилось все… Проблемы с актрисой, которой пришлось внезапно уехать, что-то там в контракте напутали, короче, возникли некоторые трудности, и они тормозят проект…

Впервые мне кажется, будто я не вру, говоря о мнимой своей пьесе!

— А-а-а, вот почему ты так скверно выглядишь!

— Наверное… Зато ты, похоже, в полном порядке.

— Да, сейчас все куда лучше, чем во время нашей последней с тобой встречи… Надо тебе объяснить — прежде всего насчет этого пресловутого Анри… Я с самого начала двинулся не в том направлении, да и тебя увлек туда же… (Он умолкает и высыпает из пакетика сахар в кофе с таким видом, словно именно в этом черпает для себя вдохновение.) Забавно, конечно, но тип, которого я принял за своего соперника, тайного возлюбленного Клер и бог знает кого, на самом деле — старинный друг ее отца… Ты же знаешь, что Клер очень рано потеряла отца — ей едва три года исполнилось… Она всегда старалась, насколько возможно, не касаться своего прошлого, она, защищаясь, старалась стать равнодушной к этому человеку, она боялась погружаться в воспоминания, которые заставили бы ее страдать… Ну а потом пришло время, когда ей захотелось узнать побольше о своих корнях… Предельно сдержанные отношения, которые сложились у нее с матерью, вынудили мою девочку обратиться к лучшему другу отца, он-то наверняка мог бы многое рассказать ей… И она решила ему позвонить, ничего пока мне не говоря… Понимаешь, Клер нужно было сначала самой пройти по этой дороге к истокам, она опасалась любого влияния, любого стороннего суждения, ей требовалось только слушать — оценивая максимально объективно — рассказы этого человека, который, как она говорит, очень серьезно отнесся к их встречам… Для него они стали тоже своего рода терапией, его личной войной со временем…