Чтение онлайн

Некоторое время он молча меня рассматривает, порой оборачиваясь к девочкам, которые все так же гоняются за любовью, но неизменно возвращаясь взглядом ко мне. (Интересно, а они действительно его дочери?)

Взгляд его не потерял своей суровости, но где-то там, в глубине, за нею уже начинает проступать беспредельная доброта. Так продолжается несколько секунд, и они кажутся мне целым веком, затем — совершенно внезапно — свет его глаз чуть уловимо меняется, и искорка, которую до тех пор я едва различал, устремляется на первый план.

— Может быть, завтра вы встретите ее в баре «Родник» [36] …

Только не подумайте, будто я решил оказать вам услугу. Если я это делаю, то исключительно ради Фигурека, его благополучного существования. Но я понимаю ваши чувства. До того, как стать контролером, сам был таким же клиентом, как вы, и, как вы и как многие, переболел тем же синдромом. Насмотритесь на нее раз и навсегда и помните: как только вы осознаёте, что Таня, которую вы придумали, и реальная служащая, каковой она является, не имеют между собой ничего общего, все снова будет в порядке. Идите-идите, в общем, проваливайте отсюда срочно и отныне не рыпайтесь.

Увидев ее за столиком в глубине зала, я едва удержал слезу волнения, которая так и норовила пролиться, и неровной, противоестественно вялой походкой — таким образом я пытался справиться с парализовавшим меня стрессом — направился к ней.

На лице Тани, когда она заметила мою пошатывающуюся фигуру, отразилось единоборство между изумлением и — как, во всяком случае, мне показалось, — некоторой даже досадой. Уж если кого она и ожидала здесь увидеть, то, скорее всего, не меня. Она замерла, не прикурив, хотя собиралась сделать именно это.

— Привет, я проходил мимо и увидел вас через окно. Можно сесть?

Таня указывает мне на стул напротив и наконец прикуривает. Я заказываю кофе, и после обмена несколькими «ну, как дела?» и прочими обязательными при встрече вопросами-ответами, напряжение немножко спадает.

— Вы здесь по работе?

— Конечно. В мои обязанности входит и посещение баров — не всегда же угощают запеканкой из кабачков.

От этого намека на наши прежние отношения и лукавого взгляда, которым он сопровождается, у меня мурашки пробегают по коже.

— А как ваша писанина?

— Продолжаю без передышки писать трагедии замедленного действия…

— Вы его замедляете вставными сценами, эпизодами, мало связанными с основным сюжетом, да? И там все так утонченно, витиевато, запутанно…

— Нет-нет, просто я кладу пьесы в ящик, и сколько они там пролежат — никому не известно! Можно сказать, пишу в ящик.

Она смеется, наполовину сочувственно, а наполовину… вряд ли можно определить словами, какие чувства она испытывает.

Мне приносят кофе. Спрашиваю Таню, хочет ли она еще чашечку, она не отвечает, только мотает головой. Мотает головой — сильно сказано: все движения у нее едва уловимы, почти неразличимы, будто она экономит силы или опасается, что излишне размашистый жест или даже просто лишний жест будут невыносимо вульгарны.

— Ваша семья в порядке?

— Им вас не хватает, они надеются, что вы скоро излечитесь от растяжения и придете…

— Растяжение? И как же я его заработала?

— Катались на роликах.

Она затягивается сигаретой и выпускает облачко дыма.

— К счастью, я не катаюсь на роликах,

а то ведь вы могли накликать беду.

Она затягивается снова, очень глубоко, так, что даже щеки западают, господи, как это нестерпимо женственно…

— Ваши дела улаживаются?

— Мало-помалу… Расшиваю неплатежи стебельчатым швом… Еще годик-другой, и буду в полном ажуре.

Она продолжает улыбаться, это должно меня успокоить, но на меня, наоборот, наваливается тоска. Мне кажется, когда улыбаются — не вдаются в подробности, суть вещей так и остается непознанной. Мне кажется, я предпочел бы слезы, вскрики, тревогу на лице, даже если бы она просто нахмурила брови, и то было бы достаточно. Все было бы лучше этой улыбки, которая в той же мере могла бы быть адресована булочнице, почтальону, готовому заплакать ребенку.

Ее не интересуют подробности, она отказывается дойти до самой сути, и мне остается только наглеть. Ладно, раз так — поведу себя развязно:

— Гм… Интересно, а вы согласились бы как-нибудь со мной поужинать…

Выражение ее лица резко меняется — именно это и было мне нужно, ну, может быть, почти это. Дальше — совсем интересно: теперь вдруг она не знает, что делать со всеми своими пальцами, куда девать глаза. Допивает гущу со дна и, не глядя на меня, отставляет чашку.

— К сожалению, пора уходить. Мне предстоит выпить еще немало кофе.

— Вы мне не ответили.

— Послушайте, вы ведь не хуже меня знаете, что наша ситуация — особая… Я пережила в вашем обществе приятные минуты, очень приятные минуты, к чему лукавить, и если ваши дела пойдут на лад, буду счастлива снова работать на вас, но…

— Работать?..

Она встает, накидывает короткое пальто с капюшоном.

— Понимаю, что вы сейчас чувствуете, такое случается часто, есть даже название — синдром…

— Никаких синдромов! Какого черта! Ты не можешь взять и вычеркнуть меня из жизни, Таня, ты не можешь вычеркнуть из жизни все, что между нами было!

— Меня зовут не Таней.

— Все эти вечера с телевизором и красным вином, все эти вечера вдвоем, как хорошо нам было вместе, как мы смеялись на кушетке… Таня, только не говори, что ты притворялась!.. А тот замечательный вечер со словами «на самом деле» — когда надо было выпивать стакан до дна всякий раз, как кто-то в ящике скажет «на самом деле»! Ты помнишь, в каком состоянии мы были к концу?..

— Вечера? Какие еще вечера? Не было никаких вечеров! Вы теряете голову, у вас запущенный синдром, вам следует…

— А наша первая встреча? Таня, ты что, уже забыла, как мы познакомились? Книжный магазин, речь Андромахи, многочасовой разговор в баре, наши планы насчет пьесы, потом…

— Я должна уйти, мне действительно искренне жаль, но я не занимаюсь лечением клиентов, поверьте, вам лучше обратиться к врачу Фигурека, а я — нет, я не могу…

— Таня, неужели ты не помнишь паскудного продюсера, который хотел…

— Я не Таня, меня зовут Сильви, вы слышите — Сильви, Сильви! И еще раз говорю: я ничем не могу вам помочь. Таня умерла. Умерла и похоронена — вплоть до следующего заказа. Мне приходится быть жесткой по отношению к вам, но вы сами меня заставили…

— Ты не могла забыть…

Она двигается к выходу, я хватаю Танину руку, она вырывается, я снова хватаю, она снова вырывает руку, дает мне пощечину и толкает дверь. Я пытаюсь удержать ее, но тут мне вцепляется в плечо какой-то тип, здоровенный, как дуб, и шипит: «А вот даму вам лучше оставить в покое!» — она выходит, она ушла, я уже не вижу ее, я прижимаюсь к Дубу и плачу.