Февраль
Шрифт:
Габриель понимал, что мне тяжело рассказывать об этом, и накрыл мою руку своей, желая показать, что он здесь, он рядом. Я тепло улыбнулась ему, и, склонив голову на его плечо, продолжила:
– Когда Рене подал на развод, я поняла, что нужно что-то делать. Я пришла за помощью к Дэвиду, не слишком-то надеясь, что он ради малознакомой Жозефины Бланшар согласится пойти против знаменитого парижского банкира, своего компаньона. Но он согласился.
Ещё бы ему было не согласиться, после того, как умерла Иветта! Я ведь прекрасно знала, что это он её убил, и могла его этим шантажировать до конца его дней! Могла, но не стала бы никогда в жизни. Думаю, Дэвид об этом знал. Думаю, он тогда действительно помогал мне искренне.
Но не то, чтобы безвозмездно.
– Он попросил меня в плату за помощь провести с ним ночь, – с усмешкой
Тишина была мне ответом. Дождь всё так же шелестел за окном, а ещё я слышала дыхание Габриеля. Но он ничего не говорил. И я не знала, хорошо это или плохо. Наверное, хорошо. По крайней мере, он не отбросил прочь мою руку и не вытолкал меня из своего номера в пустынный коридор с криками: «Ах ты продажная дрянь!»
– Я рисковала, – продолжила я, так и не дождавшись его реакции, – но в тот момент я предпочитала рискнуть, сделать хоть что-нибудь, попытаться отомстить этому ублюдку Рене, пока ещё могла! Неделей позже я бы вернулась назад, в свой сельский домик, под крыло к отцу-адвокату, а оттуда я бы в жизни не дотянулась до Рене Бланшара, и он спокойно женился бы на другой. Я знала, что Дэвид мог обмануть меня, воспользовавшись мною как шлюхой, а наутро выставить за дверь. Я отдавала себе отчёт в том, что я делаю, и всё равно предпочла рискнуть. Я пошла ва-банк. И ставка сыграла. Дэвид сдержал своё слово.
Ещё бы он его не сдержал! Я бы тогда живо напомнила, кто на самом деле задушил его жену, прелестную Иветту! Собственно, зря я грешу на Дэвида. Он не стал бы меня предавать в любом случае, это и впрямь был человек чести. Вероятно, потому, что ярый мусльманин, верующий. Не спрашивайте меня, как это его вера позволила ему преспокойно прелюбодейничать с католичкой Жозефиной, замужней дамой, в конце концов! Не знаю. Но, как бы там ни было, Дэвид Симонс был человеком слова.
За всю мою жизнь это был единственный мужчина, который меня не предал.
Выходит, бывают среди их племни исключения? Так, что ли?
Я посмотрела на Габриеля, ещё одно исключение, и заметила, что он внимательно слушает меня. Надо было продолжать, не умолкать же на самом интересном?
– Он разорил его подчистую, – сказала я тогда. – Дэвиду совсем несложно оказалось это сделать. Рене был занят разводом, одержим идеей жениться вновь, и занимался в те дни чем угодно, но не своими банками. Он отказывался от выгодных сделок, не ездил на переговоры, потому что спешил к ней, к своей новой возлюбленной, девочке из Парижа. Он и в Лионе-то появлялся раз в неделю, а то и реже! Какие там банки, о чём речь? Результатом подобной беспечности стало его банкротство. А ещё ему не повезло неудачно сыграть на бирже как раз в один из тех дней. В конечном итоге он лишился больше десяти миллионов, и четыре его банка объявили о банкротстве в один день. Дэвид выкупил их все. Для меня. Позже. Когда Рене, поняв, что остался без средств к существованию, пустил себе пулю в висок.
Этот момент был моим самым любимым, право! Я не думала и скрывать своего злорадства, хотя, наверное, надо было, чтобы Габриель не счёл меня чудовищем. Но я, действительно, радовалась как ребёнок, когда это чудовище убило себя! Боже, я вздохнула с облегчением, когда его тело упало к моим ногам, заливая кровью дорогой плетёный ковёр в его кабинете…
– Когда я сказала, что подала ему револьвер, это была не метафора, – произнесла я с усмешкой. – Тем вечером он заперся у себя в кабинете и пил. Он был в отчаянии! Таким я не видела его ещё никогда. Нет, напивался он довольно часто, но всё же не до такого состояния… Предвидя твой возможный вопрос – нет, я не боялась, что он убьёт вначале меня. Он был на это не способен. Уже не способен. Он сидел за столом, уронив голову на руки, и рыдал как младенец.
А мне даже не было его жаль.
Я ликовала, едва сдерживаясь, чтобы не закружиться в танце по его кабинету! Это был момент моего триумфа. Это был момент, которого я ждала долгих семь лет.
– Он спросил: что же нам делать, Жозефина? Я думаю, «нам» – это ему и его девочке, вряд ли ему и мне. Но, тем не менее, я сказала: мы можем вернуться к моему отцу, у него свой дом на берегу Роны! Это был сарказм, да. Я прекрасно знала, что Рене никогда в жизни не станет терпеть эту нищету.
Но это не помешало мне со скромной улыбкой предложить ему должность помощника при моём отце-адвокате. Особо ироничным мне казалось то, что у Рене было юридическое образование, и он, действительно, мог бы работать с моим отцом, если бы захотел. Но он не захотел. И я знала, что не захочет. Это был не такой человек. Он не стал бы начинать всё с нуля. Он мог беспечно проматывать то, что получил в наследство от своих родителей, мог бы пытаться как-то сохранить своё богатство или приумножить, но начинать сначала – нет. У него не было деловой хватки. А если бы была, Дэвиду ни за что не удалось бы с такой лёгкостью его разорить.Я снова улыбнулась, вспоминая тот вечер. Я ничего не могла с собой поделать! Улыбка моя получилась наверняка жуткой до оторопи, и окажись здесь де Бриньон, он, неизменно сказал бы свою коронную фразу о том, что я «такая же, как Февраль»! После того, разумеется, как обозвал бы меня шлюхой.
– Когда Рене с усмешкой отверг мои вполне разумные предложения, я будто невзначай открыла ящик его стола. Это был предлог достать салфетку, чтобы вытереть со стола разлитый бренди, но достала я револьвер. Тогда он сказал: Жозефина, а ведь это выход! А я принялась не слишком-то убедительно его отговаривать. Знаешь, я умею так. Хорошо умею. Вроде бы говоришь: «О, нет, не делай этого, Рене!», но звучит этот скорее как: «Ну же, Рене, давай, сделай это!»
Гранье усмехнулся. Вспомнил, наверное, как я просила его уйти и оставить меня в покое, но так, чтобы звучало это отчаянной мольбой остаться подольше.
– Тогда я убедила его написать записку. Прощальное письмо для своей возлюбленной. Причины мои казались в высшей степени романтичными и благородными: чтобы юная прелестница, оплакивая его, знала, что он до последней секунды своей жизни думал о ней и не переставал её любить. На самом же деле, как ты понимаешь, мне просто нужно было доказательство, лишнее доказательство того, что это не я его убила, а он сам, – тут я в очередной раз улыбнулась, закатив глаза. – Бо-оже, сколько они потом теребили эту записку в суде! Едва ли не под микроскопом её изучали, пригласили экспертов из Парижа, из Тулузы, специалистов, занимающихся изучением почерка… И все как один пришли к неутешительному для полиции выводу: записку, действительно, написал Рене Бланшар, она настоящая. Это стало главной причиной, почему меня оправдали на суде. Не считая денег Дэвида и его адвокатов, разумеется.
А вот эти воспоминания были уже неприятными, я не любила их. Поморщившись, я откинула волосы назад, и завершила свою долгую, невесёлую историю:
– Суд прошёл так быстро по настоянию того же Дэвида, он не хотел, чтобы я мучилась в неведении долгое время. Меня оправдали. Но газетчики всё равно постарались раз и навсегда испортить мне репутацию, ославив едва ли не на всю Францию. Кое-кто из них откровенно заявлял, что убийце удалось уйти от правосудия. Думаю, им платили друзья Рене. Те же самые друзья, которые настояли на расследовании – у него было много сторонников, но Дэвид заткнул рты практически каждому из них. Потом он вернул мне банки моего мужа. Назывались они уже по-другому, и теперь их было три, а не четыре – четвёртый, к сожалению, разорился подчистую, спасти его оказалось невозможно. Но это была малая плата за то, что мне удалось, наконец, освободиться. По совести говоря, я и не заметила этой потери. Дэвид посадил в каждый из этих банков своих управляющих, которые и по сей день пристально следят за тем, чтобы дела мадам Бланшар шли в гору, и чтобы она ни в чём не нуждалась. А Рене похоронили на кладбище Пер-Лашез, в Париже, рядом с его родителями. Вот как всё было на самом деле.
И снова Габриель ничего не сказал. Его молчание потихоньку начинало меня нервировать, ибо я абсолютно не представляла, как он отреагирует на мои шокирующие признания. Потом он вздохнул, поняв по моему взгляду, что я жду от него хоть каких-то слов, и, протянув ко мне руки, нежно обнял и прижал к себе.
– Сколько же всего выпало на твою долю, любовь моя… – Прошептал он мне в волосы, с самым настоящим сочувствием. Я не сдержала вздоха облегчения, и, уткнувшись ему в шею, закрыла глаза. Почему-то мне показалось, что я сейчас заплачу, и я испугалась этого ощущения. И, не выдержав и двух секунд, резко села на постели, и отвернулась, пытаясь не дать горячим слезинкам сорваться с ресниц, пытаясь сделать так, чтобы Габриель не заметил моей слабости.