Февраль
Шрифт:
Я счастливо улыбнулась, и, закрыв глаза, полностью вверила себя в его власть. Отчего-то я уже и не сомневалась, что получу незабываемое удовольствие вместе с ним! И я не ошиблась, Габриель знал, что делать с женщиной, как довести её до сладостного исступления с помощью одних лишь только рук – о, боже, он был настоящим волшебником! А потом, когда я уже не могла держать равновесие, стоя у стены на ослабленных ногах, он приподнял меня над полом и усадил на подоконник, прижав спиной к ледяному оконному стеклу. Но мне не было холодно. Мне, скорее, было жарко. Я, наверное, в тот момент смогла бы растопить весь альпийский снег своим горячим телом!
Особенно,
Это было бесподобно. Вряд ли найдутся подходящие слова, чтобы описать, что испытывала я в те незабываемые минуты. В какой-то момент за моей спиной сверкнула молния, освещая его прекрасное лицо с растрёпанными тёмными волосами, падающими на лоб. Я невольно коснулась этих мягких, волнистых прядей, и улыбнулась счастливо, когда поняла, что хочу быть с ним. Действительно, хочу.
Оглушающий громовой раскат прокатился над «Коффином», а затем свет в номере погас. И, судя по темноте, окутавшей парк за моей спиной, погас он во всём отеле. Свет из окон на первом этаже больше не озарял цветник во дворе, не падал неровными бликами на статую – ту самую статую, которую приезжал реставрировать скульптор.
«Коффин» погрузился в кромешную тьму, и всё равно в этой беспросветной тьме я чувствовала Габриеля, я видела сияние его счастливых глаз, я согревалась его горячими прикосновениями, теплом его тела. Нам не нужно было электричество.
Мы наслаждались друг другом, и нам не было дела до остального мира.
VII
По правилам хозяина отеля, мсье Шустера, в номерах было категорически запрещено курить. Но меня это не остановило, на правила в эту ночь мне было наплевать. Лёжа на белых шёлковых простынях, в объятиях Габриеля, я счастливо вздохнула, видя улыбку на его лице, и с наслаждением затянулась папиросой. Вообще-то я нечасто курила в обычной жизни, в основном, вот после таких пламенных занятий любовью, Рене приучил. Это некоторым образом тоже помогало расслабиться.
А Габриель лежал рядом, смотрел на меня влюблёнными глазами, и перебирал мои разметавшиеся по подушке волосы. Я зажгла свечу от той же спички, от какой прикурила папиросу, и комната наполнилась её неверным слабым светом. Неровные блики падали на лицо моего возлюбленного, такое красивое, такое спокойное, умиротворённое. Он улыбался.
– Я люблю тебя, Жозефина, – сказал Габриель, когда я в очередной раз посмотрела на него. – Ты же знаешь это, правда?
Я улыбнулась. И, перевернувшись на спину, стала рассредоточенным взглядом изучать потолок, прислушиваясь к шуму дождя за окном. Я знала, что последует за этой его фразой. Я была готова к его словам.
– Неужели я так и не получу от тебя ответного признания? – Спросил он с лёгкой грустью, по-прежнему играя моими распущенными волосами. – Неужели это… всё это… ничего не значило для тебя?
Я молчала. Просто молча курила, глядя в потолок, и не говорила ничего.
– Я так боюсь этого, – продолжал Габриель, – боюсь, что наутро ты исчезнешь. А потом, за завтраком, как ни в чём не бывало, скажешь: «Подайте мне сахарницу, мсье
Гранье!»– Я пью чай без сахара, – спрятав улыбку, сказала я.
– Я знаю, – он вздохнул. – Я образно говорил. Ты снова будешь делать вид, что ничего не происходит, притворяться, что не замечаешь меня… Ведь так, Жозефина? Получается, ты меня просто использовала?
– Не говори глупостей.
– Тогда скажи мне! – Не унимался этот сентиментальный упрямец. – Скажи мне то, что я так жажду от тебя услышать!
И я сказала. Правда, сказала я скорее то, что жаждал от меня услышать де Бриньон. Почему-то в тот момент мне показалось это важным, и я хотела, чтобы Габриель об этом знал.
– Я не убивала своего мужа.
Мои слова прозвучали глухо, но твёрдо, уверенно. Невдалеке словно громыхнуло, будто в подтверждение того, что я говорю правду.
– Что? – Гранье оставил в покое мои волосы, и, приподнявшись на локтях, внимательно посмотрел на меня.
– Я не убивала Рене Бланшара, – повторила я. – Я дала ему револьвер, из которого он выстрелил себе в голову. Но не я спустила курок. Он сделал это сам. Это на самом деле было самоубийство.
Габриель ничего больше не говорил, и не задавал вопросов. Он будто боялся спугнуть меня, в кои-то веки решившуюся на откровения. А ещё он понимал, что мне необходимо выговориться, и был готов выслушать любую правду, какой бы страшной она ни была.
Собственно, не такой уж и страшной. По крайней мере, моё признание де Бриньону на счёт Иветты Симонс было куда страшнее чем то, что на самом деле произошло с Рене.
– Он хотел со мной развестись, – стала рассказывать я, сделав ещё одну затяжку, и выдыхая горьковатый дым. – Развестись и жениться на другой, какой-то молоденькой девочке из бедной семьи. Согласно условиям брачного договора, я оставалась на улице без гроша в кармане. А я ведь тоже небогата, Габриель. Мой отец – простой адвокат из предместья Лиона. Наша семья никогда не отличалась большим достатком.
Папироса едва не обожгла мне пальцы, и я, сделав последнюю затяжку, затушила её в бокале с водой. И, с усмешкой продолжила:
– Не подумай, это вовсе не из-за денег. Вернее, не только из-за денег. Рене Бланшар был чудовищем. Редким ублюдком, каких свет не видывал! Ты не представляешь, что он вытворял со мной за эти семь лет брака… А мне некому было пожаловаться. Некуда было идти, понимаешь? Он известный на всю Францию банкир и миллионер, а я? Кто я? Никто, в общем-то. Мой отец не желал меня слушать, его волновали исключительно собственные выгоды, которые он получал, обзаведясь таким богатым зятем. Его не волновало то, что этот ублюдок бил меня, его не волновали мои слёзы – ничего, кроме денег! И пока Рене платил ему, он молчал.
Отец мой был на втором месте в списке людей, которых я люто ненавидела. Второй после Эрнеста де Бриньона. Третьей была Иветта, упокой господь её душу. Я усмехнулась.
– Мне не у кого было просить защиты, пока не появился Дэвид. До тех пор, пока я не встретила его, я была убеждена, что управу на Рене Бланшара сыскать невозможно. Но всё изменилось, когда я познакомилась с ним. – Перехватив грустный взгляд Габриеля, я поспешила развеять его возможные сомнения: – Я не была влюблена в него, нет. У нас с ним были… хм… скорее деловые отношения. Он вёл дела с одним из банков Рене, они часто общались, мы ездили друг другу в гости и нередко выезжали вместе с семьями на приёмы или званые ужины. И, разумеется, Дэвид видел, как я страдаю, но поначалу считал себя не в праве вмешиваться.