Февраль
Шрифт:
Даже и не знаю, что здесь кажется более удивительным – то, как я могла быть настолько глупа или то, как же он мог, всё-таки, так по-скотски со мной поступить? Но я опять отвлеклась, а суп, тем временем, не станет ждать, пока кончится моя ностальгия. Суп тоже требует к себе уважения, в отличие от семнадцатилетней Жозефины!
Я вооружилась ложкой, и стала вполуха слушать беседу, которую завела Нана Хэдин с Лассардом и женой доктора Эрикссона. Что-то о пароходах, кажется, или о кораблестроении? Астрид, чьего голоса я практически никогда не слышала, стала с воодушевлением рассказывать о том, что помимо травничества она любит путешествия морем, а я почему-то в тот момент подумала, что если Февраль на самом деле женщина, то было
Ещё одна тихоня, не привлекающая к себе излишнего внимания! Если я сейчас отвернусь, и вы спросите меня – как она выглядит? – я вам не отвечу. Её внешность ничем, абсолютно ничем не запоминалась! Типичная серая мышь. Но – хорошая, если честно. Добрая, вон какие глаза лучистые! Даже как-то и не верится, чтобы она смогла задушить Селину. Или справиться с Фальконе, по габаритам превышающей её вдвое, если не втрое!
Женщина… Нана Хэдин? А если она? Габариты у неё хорошие, близкие к самой Фальконе, разве что, ростом ниже? А что, почему нет: приревновала своего супруга к какой-нибудь роковой красавице-брюнетке однажды, и пошла убивать всех, кто более-менее на неё походил… Томас говорил, что в Париже они были во время смерти одной из жертв. Или, не одной?
Томас… Ха! Да если Нана Хэдин – убийца, то я готова поспорить, что Томас об этом узнал бы. Такого, как он – не проведёшь. Умный, очень умный и проницательный человек! И любит её без памяти. Стало быть, если за всем этим стоит Нана, то её муж её покрывает. А то, и убивает вместе с ней. А что? Супружеская чета психопатов-убийц! Спелись на почве общих интересов! Что по этому поводу сказал бы доктор Фрейд?
Вспомнив о Фрейде, я невольно вспомнила и о Фальконе, которая так его любила. Мне стало грустно, и до невозможного жаль глупую взбалмошную итальянку. Пускай её своевременное убийство спасло меня от ареста, но всё же я не желала ей смерти! Господи, выходит, она и впрямь вышла на его след… Какие у неё были улики против Февраля? И кого она имела в виду, когда говорила, что это очевидно?
Теперь уже не узнаешь, а её не спросишь. Её тело погрузят на повозку, и накроют брезентом, как однажды накрыли мою лучшую подругу Луизу де Бриньон, как накрыли несчастную Селину Фишер…
Господи, ну почему всё так?
Из уныния я не выходила вплоть до окончания трапезы, и лишь когда наша компания начала расходиться, я опомнилась, что весь обед просидела с кислым лицом. Чем, наверное, выдала себя с головой – уж проницательный Арсен точно понял, что что-то неладно, и одним из первых спросил: «Вы не знаете, с мадам Фальконе ничего не случилось?» Но это, разумеется, после того, как был задан заботливый вопрос о том, как прошла моя беседа с де Бриньоном.
Я сказала, что понятия не имею, где Виттория и что с ней, но выразила робкую надежду, что у неё всё хорошо. Арсен решил ко мне не приставать, прекрасно видя, что я и без его навязчивости еле держусь, и благоразумно оставил меня в покое.
В дверях ко мне подошёл Томас, и спросил, как прошли поиски Тео, а я даже не знала, как ему ответить. Поиски Тео привели к тому, что мы по счастливой случайности спасли жизнь мсье Ватрушкину, надумавшему совершить суицид. Так же мы узнали, что мсье Ватрушкин не был возлюбленным Селины, а только хотел им стать. А ещё, что у Тео проблемы с парижской полицией. Но как сказать об этом Томасу?!
Увы, я ещё не настолько убедилась в вине русского художника, чтобы публично клеветать на него. А что, если он невиновен? По себе знаю каково это, когда тебя обвиняют в том, что ты не совершал! Ну, или «почти» не совершал? Впрочем, неважно, это неприятно в любом случае! И подставлять Тео под удар я бы ни за что не стала, не имея на то веских доказательств. А что у меня в качестве улик? Песенка, которую горничная напевала себе под нос, заправляя свою постель ранним утром? Или фраза Ватрушкина о проблемах Тео с властями? Которую он, между прочим, сказал нам по чистой
случайности только из-за того, что во время нервного срыва не мог себя контролировать. Дважды он это точно не повторит, и в присутствии полиции тем более. Особенно в присутствии той полиции, с которой проблемы у его друга Тео.Поэтому мне пришлось немного слукавить, и сказать Томасу, что, к сожалению, ничего нового узнать не удалось, а мсье художник отбыл в Берн ещё с вечера, а когда вернётся не сказал.
Мало ли, какие у него были причины для отъезда?! К девочкам поехал, чёрт возьми! И хорошо, что тактичный Томас не стал спрашивать, лишь сочувственно кивнул, и спросил, почему де Бриньон искал для беседы именно нас троих.
И тут-то я, наконец, додумалась удивиться. Томас подумал, что меня удивила его осведомлённость, и поспешно пояснил, что ему об этом сказал управляющий, мсье Грандек, когда спрашивал, не видел ли он мадам Лавиолетт, мадам Фальконе и мсье Гранье?
Но удивилась я вовсе не этому, разумеется. Скорее, странной комбинации: я, Фальконе и Габриель? У де Бриньона, видимо, не все дома?! Более нелепого выбора и придумать нельзя!
Если Поль Февраль мужчина, во что свято верит парижская пресса, то с какой стати он вызвал нас с Соколицей в первую очередь? Ладно, со мной всё ясно, таинственная вдова, убийца своего мужа, одержимая жаждой мести его любовницам… Но Фальконе! Он что, и её подозревал?! Ах, да, её же не было за обедом в тот день, когда убили Селину. И ведь она так и не сказала, где она была!
Если предположить, что это она убивала всех тех девушек, то картина складывалась преинтересная! Во-первых, это сразу же объяснило бы её нездоровое увлечение Февралем и её вполне нормальное на первый взгляд увлечение книгами по психоанализу. Во-вторых, её смерть перестаёт выглядеть подозрительно, учитывая то, что мы узнали от Ватрушкина сегодня. Сначала несчастный влюблённый хотел повеситься, но затем, когда мы вытащили его из петли, он вдруг передумал и решил убить Фальконе прежде, чем та расскажет полиции о его якобы отношениях с покойной Селиной Фишер. Ватрушкин вспоминает, как слышал за завтраком об озере и маргаритке, и придумывает отличный план – он убивает убийцу, копируя почерк самого убийцы, и вот – вуаля! – волшебным образом убийца превращается в жертву.
Если так, то полиция никогда в жизни ничего не докажет.
А это плохо, потому что подозрение опять ляжет на меня.
Я всерьёз озадачилась, и совсем забыла, что должна была ответить Томасу ещё с полминуты назад. А он ведь всё ещё ждал ответа!
– С вами всё в порядке, Жозефина? – Заботливо спросил он, отметив моё странное состояние.
– Да, простите, я просто немного не в себе после разговора с мсье де Бриньоном, – сказала я чистую правду. – Я не знаю на счёт мадам Соколицы, и на счёт Габриеля Гранье тоже не знаю, ума не приложу, зачем они могли ему понадобиться! А что касается меня… слышали вы или нет, но я подарила Селине ту самую шляпку, что нашли рядом с местом преступления. Мсье де Бриньон хотел, чтобы я объяснила лично ему, каким образом моя вещь оказалась у убитой горничной.
Да-да, и только это! И вовсе не собирался любезнейший де Бриньон обвинять меня в убийстве любовниц моего покойного мужа, ну что вы, как вы могли такое подумать! Томас, видимо, и не думал, потому что улыбнулся вполне располагающе, и предположил:
– А наш Габриель, должно быть, попал под подозрение как единственный француз, приехавший из Парижа в Берн одновременно с Февралем. Тогда я должен разубедить комиссара как можно скорее, у Габриеля железное алиби: он приехал в «Коффин» на день раньше. Тринадцатого июля, а не четырнадцатого и не пятнадцатого. Я помню день его приезда потому, что он совпал с днём рождения моей Наны. Эта бесстыдница сказала тогда, что не желала лучшего подарка, чем соседство с таким обаятельным мужчиной! – И тут Томас наградил меня обезоруживающей улыбкой, а я нахмурилась.