Февраль
Шрифт:
– Мадам Лавиолетт, вы так добры, – прохрипел Ватрушкин, поднимая на меня полный собачьей преданности взор. Он, видимо, не знал про игру в хорошего и плохого полицейского, и манёвра моего не разгадал, бедный мальчик! – Я, право, не заслуживаю вашей доброты…
– Ничего, мой дорогой, всё уже позади! – Принялась успокаивать его я. – Поднимитесь, право, сядьте в кресло, не пачкайте брюки! Сядьте, успокойтесь, отдышитесь. Вот так, хорошо. Ох, боже, не волнуйтесь вы так, мы ничего никому не скажем, правда ведь, Арсен?
Планшетов моего доброго настроя не разделял, и, скрестив руки на груди, протестующее нахмурился. И навис над бедным Ватрушкиным, как комиссар на допросе, и всё началось сначала:
– Какого
– Арсений, я умоляю тебя, не кричи! – Зашептал Ватрушкин, но голос его сорвался на хрип, и он закашлялся, растирая свою шею.
– Ах, ну конечно, теперь мы боимся привлечь к себе внимание! А что весь отель сбежится поглазеть на твоё болтающееся под потолком тело – ты, конечно, не предусмотрел? Ах, ну да, ведь в случае успеха тебя бы это уже не волновало!
– Арсен, боже мой, замолчите, прошу вас! – Простонала я, заметив, как испуганный паренёк начал бледнеть прямо на глазах. – Лучше позовите доктора!
– Нет! – Вскричал Ватрушкин, да ещё и за руку меня схватил. Правда, быстро отпустил, заметив, с каким изумлением я на него посмотрела. И повторил уже тише: – Нет, прошу вас, не надо доктора! Я в порядке. И, умоляю, не говорите ничего никому… господи, если кто-то узнает… пойдут слухи… расскажут комиссару… Ох, боже, он же решит, что это я во всём виноват!
А это мысль! Парня, конечно, жалко до слёз, но уж лучше он, чем я.
Боже, я ведь не всерьёз это? Покачав головой по поводу собственной безнадёжности, я обняла Ватрушкина за плечи и поудобнее устроила его в кресле. И, по-матерински заботливо поправив его светлые кудри, сказала ему:
– Расскажите, пожалуйста, что у вас произошло. Что толкнуло вас на этот поступок? Это ведь из-за Селины, да?
Только так я могла объяснить происходящее. Правдоподобно, если вспомнить, как он вчера сбежал посреди ужина.
Парень поглядел на Арсена, но тот сохранял полнейшую невозмутимость и поддерживать его не собирался. Тогда Ватрушкин снова повернулся ко мне и кивнул.
– Бог ты мой, – произнесла я. Мне стало жаль его ещё больше. Неужели он настолько любил эту девушку, что решил уйти следом за ней, не смысля без неё жизни?
– Я её не убивал! – Пылко произнёс Ватрушкин, широко распахнув глаза. – Я знаю, что вы подумали, но я не убивал её, клянусь вам!
Вот уж об этом-то, можешь не сомневаться, никто из нас точно не думал. Я поглядела на Арсена на всякий случай, но убедилась – нет. Он думал о Ватрушкине что угодно, по большей части нецензурное, но убийцей его точно не считал.
Кого, его? Помилуйте, этого глуповатого толстячка? Фи!
– Я любил её, действительно, всем сердцем любил! – Принялся убеждать нас несчастный юноша. – Я хотел на ней жениться, понимаете? Я никогда не причинил бы ей вред, никогда! О, боже, моя милая Селина, моя бедная девочка, цветочек мой…!
Ну зачем, чёрт подери, зачем было говорить про цветы?! Мы с Арсеном переглянулись, и журналист ещё сильнее нахмурился.
Как там сказал Тео? «А с чего вы взяли, что я не солгал вам?» Вот-вот, с чего мы взяли, что Ватрушкин не солгал нам? А вдруг это маскировка? Вдруг за глуповатым выражением лица и за этими вполне искренними слезами отчаяния скрывается душа убийцы? Хладнокровного, безжалостного убийцы, блестящего актёра, а так же непревзойдённого стратега и аналитика. А что, если он заранее подстроил этот спектакль, чтобы отвести от себя подозрения? Так ли крепко была привязана верёвка? Как бы это проверить?
Впрочем, я решила проверить это другим способом, куда более лёгким и вероятным. И, склонившись к Ватрушкину, взяла его за руку и развернула ладонью к себе. Этот мой странный жест не укрылся от Арсена, ровно
как и моё чуть разочарованное выражение лица.Пуговица! Он носил рубашки на пуговицах!
Выходит, запонку обронил не он?
– Так это ты был таинственным возлюбленным Селины? – Спросил Арсен, так и не дождавшись от меня никаких комментариев.
– Нет, – мой голос прозвучал одновременно с голосом Ватрушкина, затем я замолчала и отошла в сторону, а он продолжил: – В том-то и дело, что нет! Она ошиблась! Она во всём с самого начала ошиблась, она всё не так поняла!
– Кто?!
– Соколица! Фальконе, эта чёртова ведьма! Вчера она сказала, что у неё есть доказательства связи Селины и одного из нас! – Ватрушкин поморщился. – Связи! Какое грязное, грубое слово! Это была нежная любовь, искренняя и чистая, платоническая, чёрт возьми! Какая связь?! Это ж надо было так всё опошлить!
– Погоди-погоди, Ватрушка, давай по порядку, – осадил его журналист. – Соколица знала о твоих отношениях с Селиной?
– Отношениях! – Застонал паренёк в отчаянии, и, откинувшись на спинку кресла, принялся ритмично биться об неё головой. – От-но-ше-ни-ях! Проклятье, Арсений, ты думаешь, были они, эти отношения?! Ничего у меня с ней не было никогда в жизни и не было бы, по крайней мере до свадьбы! Я был безнадёжно влюблён в неё, только и всего! А эта склонная к преувеличениям итальянка раздула из моей симпатии такую историю! Якобы это я встречался с Селиной в домике у реки, якобы это я убил её! Боже… отец меня убьёт, когда узнает, во что меня угораздило ввязаться! А ведь самое страшное, знаешь что? То, что я действительно любил мою Селину!
Я отчего-то вспомнила Томаса Хэдина в тот момент, человека, который говорил мало и по существу. И решила взять с него пример.
– Какого рода доказательства у неё были? Очередные глупые догадки?
– Нет, – он потряс головой, – стал бы я вешаться из-за домыслов какой-то старой курицы?! Ох, простите, простите, я невежливо сказал о даме, я… я не хотел! Просто я так растерян, я не знаю, что делать! Если мой отец узнает… боже… что же будет… лучше смерть! – С этим горячим возгласом он метнулся вперёд, вот уж не знаю, с какой целью. То ли хотел связать верёвку заново, то ли использовать бритву – тут уж на что фантазии хватит. Но Арсен его, разумеется, остановил, и, довольно грубовато вернув назад в кресло, сказал:
– Ещё одно неверное движение, и я сам сверну тебе шею!
А я положу рядом цветок одуванчика! Подходит как нельзя лучше!
– У неё были письмо, – запоздало ответил Ватрушкин, глядя на меня с тоской. – Моё письмо к Селине. Я сочинял его в саду. Мадам Фальконе подошла незаметно сзади… я так увлёкся, что и не слышал шагов! Я испугался, что она станет смеяться, а она не стала. Я тогда подумал, что она поняла меня. Сказала, что молодость и влюблённость – это так прекрасно! А потом я понял, что она меня провела! Когда обнаружил, что одного листа не хватает! Она забрала его, понимаете? Забрала, чтобы в тайне потешаться надо мной!
– И вы не потребовали его назад?
– Разумеется, потребовал! Я пришёл к ней, но она сказала, что знать не знает ни о каком письме и прогнала меня, возмущённая, что я посмел обвинить её в воровстве! Она сказала, что письмо, должно быть, унесло ветром. Ветром, чёрт подери! А, по-моему, соколица просто утащила его в своём клюве! Мерзкая женщина! Ох, я опять дурно высказался…
И чем дольше он сокрушался, чем дольше размазывал слёзы по красным щекам, тем сильнее крепла моя уверенность, что вчера за ужином Фальконе говорила вовсе не о нём. Черновик письма, которое писал мсье Ватрушкин, похоже, и впрямь затерялся по вполне естественным причинам, а у Виттории Фальконе имелись другие доказательства. И доказательства эти были против совсем другого человека.