Февраль
Шрифт:
– Ах, да, – спохватился Томас, и порадовал нас своими исключительным знаниями местной истории: – Раньше там жил местный лесничий, старый немец по фамилии Фессельбаум!
Так вот куда так торопилась Селина!
Оставалось выяснить: зачем? Но прежде, раз и навсегда уяснить для себя, чёрт возьми, Фриц он всё-таки или Ганс?
XVIII
– Она была моей родной племянницей, мистер Хэдин, – без малейших колебаний сказал метрдотель, когда Томас спросил его о Селине. – Дочерью моей покойной сестры и единственной моей родной душенькой на всём белом свете!
Не врёт. Я вглядывалась в его лицо (симпатичное, между прочим, лицо, особенно для тех, кто с ума сходит
– И жила она вместе с вами, в этом самом доме? – Продолжал Томас.
– Со мной, и с четой Шуц, это кухарка при отеле и лакей в салоне номер один, они снимают у меня половину дома. Для нас с Селиной он был слишком велик, а для меня одного теперь и подавно…
– Вы знаете, зачем она так спешила? – Вступила в беседу я.
– Спешила? – Уцепился за мою фразу Арсен. – С чего вы взяли, что она куда-то спешила?
Да не перебивай ты меня, неугомонный русский! Неужели мама не учила тебя, что невежливо влезать в разговор других людей?!
– Она оставила шляпку в домике у реки, – ответила я, с трудом сдерживая гнев. И, повернувшись к Фессельбауму, пояснила: – Я подарила ей шляпку, собирая её на свидание. Она ни за что не бросила бы её без серьёзной на то причины! Она куда-то торопилась. Видимо, домой, раз шляпка осталась в хижине, а сама Селина очутилась за мостом с другой стороны. Она шла домой. Как вы думаете, зачем?
– Ах, если бы я знал, фрау Лавиолетт! Если бы я только знал!
Ух ты, он помнил мою фамилию! А я, бессовестная, всё никак не могла выучить его простое имя…
– Это могло быть как-то связано с её возлюбленным? – Спросил Томас.
– Я не знаю, не знаю! Полиция уже раз двадцать спросила меня об этом, но Селина никогда со мной не откровенничала о своих кавалерах! Женщинам привычно делиться с женщиной, а не с бывалым мужиком, вроде меня! Ох, моя бедная Селина… – Фессельбаум вздохнул, и, грустно взглянув на меня, сказал: – Выходит, даже вы, мадам Лавиолетт, знали о ней больше, чем я!
– Выходит, – уныло согласилась я, и перевела взгляд на Томаса. Зацепка казалась такой важной, но, как только мы потянули за ниточку, она оборвалась. Прямо в наших руках! Сказать, что я была разочарована по этому поводу – не сказать ничего!
– Хоть что-то она о нём говорила? – Не сдавалась Нана. – Хорошо, она не называла имени, но как-то она описывала его? Брюнет, блондин… – Мадам Хэдин опасливо покосилась на Арсена, но тот и бровью не повёл. – Высокий, низкорослый? Толстый, худой?
– Нет, право слово, ничего такого! Правда, кое-что привлекло моё внимание однажды… вы знаете, моя Селина очень любила петь! И как-то раз, когда она заправляла кровать поутру, у себя наверху, я услышал, как она поёт… глупая какая-то песенка, про то как муза влюбилась в скульптора и утратила своё бессмертие. Это с неделю назад было, гостил у нас как раз тут один скульптор, помогал реставрировать треснувшую статую во дворе. Я подумал, что про него она и пела. Но ведь этот парень недолго здесь жил, да и уехал задолго до того, как мою Селину нашли… у реки…
Пока он искренне переживал утрату любимой племянницы, Жозефина сосредоточенно шевелила извилинами и вспоминала все известные ей французские «глупые песенки», шансоньетки, романсы, и даже бардовские творения из непризнанных. Ни в одной из них не было ни слова про скульптора, но затем Жозефина сообразила, что фамилия Селины была Фишер – немецкая, стало быть. А значит, французские песенки ей любить не с чего, это факт.
И я принялась лихорадочно вспоминать все те музыкальные произведения на немецком, что когда-либо слышала. И, представьте себе, вспомнила! Результаты, правда,
меня не порадовали, чего и следовало ожидать.Песенка была вовсе не про скульптора, а скорее про мастера-гения. И слово bildhauer [20] в ней упоминалось не так часто, как слово k"unstler [21] . Увлечённая своими размышлениями, я, не обращая внимания ни на кого из присутствующих, принялась тихонько напевать, помогая самой себе воссоздать в памяти ту старую песенку целиком:
– Мастер помнит, мастер знает, Как душа моя страдает, Совершенство моих форм Изваяет в камне он, Цвет волос, как блеск агатов, Отразит в лучах заката, Лёгкой рябью на воде Он напишет мой потрет…Пение моё оборвалось в тот момент, когда я поняла, что на меня все смотрят. И не только мои друзья и ошарашенный метрдотель, но и те редкие постояльцы отеля, что проходили мимо в момент моего практически оперного дебюта. О, боже! Как хорошо, что я разучилась стесняться!
За некоторой паузой последовали аплодисменты Наны, и её же удивлённый возглас:
– Жозефина, у вас прекрасный голос!
Затем, Фессельбаум:
– Да это же та самая песенка!
И, наконец, Томас с Арсеном, в один голос:
– Какой ещё портрет?!
Вот-вот. Мне это тоже не понравилось!
– Скажите-ка, мсье журналист, где ваш товарищ, Тео? – С подозрением спросила я.
– Откуда же я могу зн…
– Немедленно отведите меня к нему! – Требовательно произнесла я, для верности схватив Арсена за запястье, чтоб не убежал. Он оскорбился за соотечественника, и едва ли не с вызовом спросил:
– А почему это сразу он?! Он, что, единственный художник в отеле?!
А-а, камень в мой огород? И эта издёвка в голосе, явный намёк на Гранье, к которому у меня симпатия? Ну-ну. Низко, мсье журналист, очень низко! С другой стороны, и мне обидеться за соотечественника ничто не мешало.
– Габриеля оставим на потом, а вот ваш друг, между прочим, вчера вёл себя очень подозрительно, и я хотела бы с ним побеседовать! – С этими словами я, быстро извинившись перед Томасом, Наной и Гансом (или Фрицем?) увлекла Планшетова к лестнице.
– Побеседовать? Дорогая моя, разве вы комиссар? У вас есть полномочия?
– Арсен, не ломайте комедию, – устало произнесла я, отбросив в сторону притворство. – Вы прекрасно знаете кто я, и должны понимать, что я на подозрении у Витгена едва ли не одна из первых. До приезда полиции из Парижа остались считанные минуты, а эта идиотская песенка – быть может, единственная наша зацепка! Я хватаюсь за любые шансы, пускай даже самые нелепые, лишь бы только меня не обвинили в этом убийстве! А они обвинят, чёрт возьми! Это будет первое, что они сделают, когда приедут! Неужели не понимаете?
Мы остановились. Сама не знаю, как это вышло, я вдруг обнаружила себя стоящей на лестничном пролёте и пристально глядящей в глаза русского журналиста. Благо, ему не было чуждо сочувствие и он вошёл в моё положение практически сразу.
– Хорошо, пойдёмте к нему, но я сомневаюсь, что мы застанем его в номере. Его же не было за завтраком – должно быть, он уехал. Я клянусь вам, что не знаю куда, не надо так пытливо на меня смотреть! Увы, нет, я не всё на свете знаю, несмотря на мою профессию. Вы же именно этим хотели меня упрекнуть?