Февраль
Шрифт:
– Отвратительнейшая попытка флирта, просто ужасная! – Прокомментировал Габриель, глядя ему вслед. Затем, повернувшись ко мне, улыбнулся уголками губ. – И ничего-то он для себя не уяснил из моих сегодняшних уроков! Боже, он конченый человек. И, разумеется, он не убийца, не переживайте на его счёт. А даже если и так, мы с Арсеном не дадим вас в обиду.
Я-то, конечно, не стала говорить, что как раз их с Арсеном я боялась куда больше, нежели милашку Тео! Арсен имел все шансы оказаться убийцей, а Габриель действовал на меня так, что я, признаться, и впрямь начинала бояться. Саму себя бояться, собственных чувств, и того, что однажды не совладаю с ними.
Вот тогда-то и случится
XVI
Встретиться с Томасом у меня не получилось. Как на грех, именно этим вечером он не вышел на прогулку, оставшись в номере вместе с женой. У Наны испортилось настроение после наших «чудесных» разговров за ужином, и он решил не оставлять её одну.
Зато я встретилась с Грандеком, и это была удача. Вернее, нет, не так: это Франсуаза встретилась с Грандеком, а я скромно стояла в сторонке, как обычно, когда эти двое разговаривали в моём присутствии. На этот раз Франсуаза была тактичной и не вела долгих бесед, а может, дело было и не в тактичности вовсе, а в том, что встреча эта произошла в фойе, на выходе из ресторана. То есть – точно напротив стойки, где по-прежнему стоял Фриц (или Ганс?) Фессельбаум, и с неодобрением глядел в нашу сторону. Франсуаза решила, что чересчур любезничать с управляющим на глазах у своего дорогого Ганса (или Фрица?) не стоит, за что ей большое спасибо – таким образом, я улучила момент и спросила Грандека о комиссаре. Он, действительно, уехал ещё с утра, закончив с допросом, а когда вернётся не сказал.
– Вряд ли сегодня, – с сожалением изрёк Грандек, не иначе решив, что я просто изнываю от желания поскорее увидеть милейшего Витгена вновь. – На ночь глядя – для чего бы? Они увезли тело несчастной Селины в город, и приедут не раньше завтрашнего дня. Уже не одни, а в компании с комиссаром из Парижа.
«Чтоб им провалиться, обоим», подумала я с ненавистью, и, поблагодарив Грандека, отправилась наверх, уводя Франсуазу за собой. На ступенях я заметила, что подруга моя всё же обернулась и послала улыбку Гансу Фессельбауму, и тот ответил ей благодарственным кивком.
М-м, интересненько!
– Мы сегодня непременно должны прогуляться у озера, – сказала ей я. – Глядишь, второго такого шанса уже не будет! Ну, у меня-то уж точно, хм.
– Опять ты за старое?! – С подозрением спросила Франсуаза, но я поспешила убедить её в моём исключительно оптимистичном настрое.
– Вовсе нет! Прости, я по привычке… Ну так что? Пройдёмся? Как ты на это смотришь? Или так и будешь сидеть в четырёх стенах своей комнаты?
– Я нашла такую интересную книгу в библиотеке… Ты хотя бы видела, какая чудесная коллекция книг у Шустера?
– У него всё здесь чудесное, чёрт возьми! Мне хватило одних картин, и этой дивной мебели… Будь я хуже воспитана – непременно захватила что-нибудь с собой! А что? Сунула бы в багаж антикварное пресс-папье, и поминай как звали! – Я расхохоталась, но живо оборвала собственный смех, подумав о том, что увезти дорогое пресс-папье я смогу, разве что, в парижскую тюрьму, но уж никак не дальше. Эта мысль повергла меня в уныние, и продолжила я уже совсем другим голосом: – Но, я прошу тебя, оставь книги на завтра, Франсуаза! Не сиди в номере! Давай гулять, веселиться, развлекаться! Не за этим ли мы сюда приехали? Особенно ты.
– Особенно я, – вяло повторила она.
– Да! Тебе нужно больше времени проводить на воздухе! Вот что я придумала: если тебе так понравилась книга, возьми её с собой! Не сейчас, конечно, потому что сейчас уже слишком темно для чтения – но завтра! Сиди и читай себе,
сколько влезет, на скамейке в парке!– Но там же люди, Жозефина, там столько людей… – Простонала моя подруга, а я, обняв её, рассмеялась и сказала назидательно:
– Зато это прекрасный способ завести новые знакомства, или укрепить старые!
– О чём это ты?
Я поняла, что едва ли не проговорилась, и поспешила заверить Франсуазу, что не имела в виду никого конкретного. И, велев ей ждать меня у озера, ушла к себе в номер под предлогом сменить платье на прогулочное и взять накидку.
Я-то, разумеется, ни на какое озеро идти не собиралась. К чему мне? Портить веселье Гарденбергу и Франсуазе? Она, между прочим, обожала собак, в отличие от меня! И я не сомневалась, что они со старым швейцарцем неплохо поладят!
Поэтому, войдя к себе в номер, я прикрыла дверь, и, встав у зеркала, стала вынимать тяжёлые рубиновые серьги из ушей. Глядя на своё отражение, я думала о том, что, в сущности, ещё не так стара, как говорит без конца Франсуаза, и достаточно красива для того, чтобы попробовать начать новую жизнь. Наверное.
То-то и нужно для этого, что переступить через какую-то часть себя, избавиться от этого страха быть в очередной раз преданной и всеми брошенной. И перестать ненавидеть весь мир, это как минимум! Я невесело улыбнулась, и, щёлкнув английским замком, вынула вторую серьгу, и положила её на стол.
Перестать ненавидеть отца? Рене? Иветту? И… его, в первую очередь? Того, кто сломал мою жизнь, превратив меня из семнадцатилетней девушки в дряхлую старуху? Перестать ненавидеть их? Боже, да никогда! Я жила этой ненавистью, я упивалась ею, она давала мне сил!
И вряд ли когда-нибудь это изменится. Слишком плохая я для того, чтобы что-то в себе менять, чтобы стремиться к совершенству. Ради чего? Ради кого? Ради Габриеля, сумевшего расшевелить что-то в моём сердце? Или, быть может, ради ребёнка, которого у меня никогда не будет? Я вновь усмехнулась.
Нет.
Никакого «начать сначала», никакого второго замужества. Первого мне хватило с лихвой, я ещё долго буду помнить тот кошмар, через который мне довелось пройти по воле моего отца и Рене.
Отныне ничего, кроме лёгкого флирта и ни к чему не обязывающих связей. Раньше, будучи семнадцатилетней наивной дурочкой, я считала, что это грязно и постыдно. Мечтала о большой любви, чистой и светлой, и о собственном доме, полным детского смеха и счастья… А со временем поняла, что это всё сказки. Мало кому повезёт достичь этой идиллии. Большинство живут по-другому, и по-другому, оказывается, тоже можно! И ничего ужасного в этом нет. Попробуйте – и убедитесь сами.
Наверное, за это нас, французов, считают развратными. Очень зря. Мы просто куда более открытые и не делаем тайны из своих пристрастий, в то время как весь мир, погрязший в том же разврате, изо всех сил лицемерно скрывает свою истинную сущность. Поэтому они хорошие, благородные, а мы – распутные и развязные. Как бы не так!
Пока я пускалась в философские размышления о морали, в дверь мою негромко постучали. Кто это, в такой час? Закончив вытаскивать шпильки из волос, я тряхнула освобождёнными локонами, и пошла открывать.
Габриэлла, вот это сюрприз!
– Мадемуазель Вермаллен? – Я, признаться, всё ещё не верила своим глазам, но на всякий случай отошла, чтобы дать ей пройти.
– Мы можем поговорить, мадам Лавиолетт? – Спросила она тихонько.
Я заметила, что она нервничает, и нервничает сильно. С чего бы это? Закрыв за ней дверь, я жестом пригласила мою гостью присаживаться на одно из чиппендейловских кресел, обтянутых белой кожей, а сама села на пуфик возле трельяжа, спиной к зеркалу.