Чтение онлайн

Подняли за смоленское боярство. Чтобы лучше боярилось. Тут казначей и вздумал юмор проявлять:

— Вот, Аким, ты боярство получил. Радость для тебя. Все друзья-знакомцы твои — подарки тебе подарили. Ну, какие ни есть, а всё ж честь. А чем тебя сынок-то твой лысый порадовал? Чем своего батюшку-боярина почествовал?

Чем-чем… «Я подарил ему себя»… Кабы не я — не бывать Акиму боярином. Но хвастать этим… — не поймут-с, Азия-с. Виноват — Русь-с.

А Акима зацепило. Нет, он всё понимает, но… обидно ему. Вот же ж — по глупой злобе сказано. А осадочек у деда останется. Ох, не хотел я «на себя одеяло тянуть», но надо выворачиваться.

— Ай верно говоришь, гость дорогой, казначей яхонтовый! Чтоб от сыночка любящего да батюшке доброму,

да к шапке, самим князем даденной, да не было бы ни прибавочки, ни довесочка? А и худой бы я был Акиму сын, кабы заботой об том не обзаботился, не придумал бы — чем порадовать. Не перебить мне подарков людей княжеских, не перещеголять мне дары людей вятших. Да и охота мне подарить Акиму свет Янычу то, чего у него отродясь не было. То, чего и в нынешних подарках-то не сыщется. Уж простят меня гости дорогие — чего и им-то самим никогда не даривали.

Народ удивлённо зашумел. А я ломлю себе далее:

— Или ныне не веселие, иль не празднество? Где ещё и место песни играть? Так вот тебе, Аким Яныч, от меня песня. Про твою долю, про жизнь твою. Слушай.

Шум, разговоры в зале затихли. Я по старой, ещё из первой жизни, привычки, упёр левую руку в бедро, опустил взгляд в стол, сосредоточился…

«Как на чёрный ерик, на высокий берег, Выгнали кипч`aки сорок тысяч лошадей. И покрылся берег, и покрылся берег Сотнями порубаных, пострелянных людей. А стрела перв`aя, а стрела перв`aя, А стрела перв`aя дура ранила коня. А стрела вторая, а стрела вторая, А стрела вторая прямо в сердце у меня. А в деревне жёнка выйдет за другого, За мово товарища, забудет про меня. Жалко только волю во широком поле, Жалко мать-старушку да буланого коня.  Кудри мои русые, очи мои ясные, Травами, бурьяном, да полынью порастут. Кости мои белые, сердце мое смелое, Коршуны да вороны по степи разнесут.  А Рябина знает кого выбирает, Сотню пополняет да уходит без меня, Им досталась воля, во широком поле, Мне ж досталась пыльная, горячая земля  Любо, братцы, любо, любо, братцы, жить! С нашим да с Рябиной не приходится тужить! Любо, братцы, любо, любо, братцы, жить! С нашим да с Рябиной любо голову сложить!»

Переделал малость: пули на стрелы, атамана на Рябину. Эту песню много раз переделывали в русской истории. Но смысл остаётся. «С нашим — любо голову сложить».

В исходном варианте описывается бой казаков Платова с ногаями и крымчаками у реки Каралах (по-русски: Великая грязь) в 1774 году. Изначально первая строчка так и звучала:

«На Великой Грязи, там где Чёрный Ерик Татарва нагнала сорок тысяч лошадей…».

«Товарищ», за которого «жена выйдет» — сам легендарный атаман Платов. Который донских казаков в Париж водил. Граф Российской империи и первый русский — почётный доктор Оксфордского университета. А ведь чуть не выгнали мужика со службы… «За пристрастие к горчишной водочке».

Как у меня обычно получается, после второго куплета поднял голову, развернул плечи, оглядел застолье. «Глянул ясным соколом».

Ну что, сотоварищи-собутыльники, или голосов нет, языки проглотили? Мои начали подпевать припев. И Акимовские друзья втянулись. Всё громче, всё слаженней. Всё… душевнее. А души

у нас такие… Хрен заткнёшь!

Припев после последнего куплета — уже в сорок глоток да на голоса да с присвистом! Аж до слез. Ох, хорошо!

И сразу ко мне с обидой:

— Неправду поёшь, малец! Ну, что «уходит без меня». Аким никогда своих людей не бросал!

— Спасибо, друже, на добром слове. Только я ж Переяславльский бой помню. Скольких я там оставил…

— Помянем… славных.

Выпили не чокаясь, тут с поварни уже чего-то притащили, ветераны снова вспоминать начали. Яков подошёл, в глаза посмотрел.

— Спасибо. Порадовал.

И ушёл.

Ребята, ну нету у меня из кармана «светлое будущее» вытащить! Или — «светлое прошлое» — вашу молодость. И поднять друзей ваших старых я не могу. Не вернуть время вспять. Только песни поются.

«Чем богаты — тем и рады» — такая вот наша русская народная мудрость.

Эта песня ходит за мной многие годы. Слова в ней временами меняют. Как перешли во Всеволожск до стали меня звать воеводой Всеволжским — стали гридни мои петь «С нашим воеводой не приходится тужить!». А «сорок тысяч лошадей» на речном берегу я только один раз в жизни и видал. В своём Переяславльском бое. Но об том — после.

Народ общается да радуется, а у меня под боком сидит казначей и злобствует. Уже и уходить собирался, так нет — песня его разозлила. Опять я виноват — гостю не угодил.

Дядя хоть и служилый, а не воинский. Как-то он про воинскую славу — как в себя плевок. Будто его кто в трусости винит. От своего странно ущемлённого гонора всякие гадости произносит не подумавши. Напрягает это меня.

И заставляет вспомнить классику. Я ж ведь предупреждал по-хорошему: я в школе учился, книжек читал. «Фанфик — орудие попандопулы».

Старый гадкий городской казначей, молодая красавица жена. И я без денег. Ничего не напоминает? — Правильно! М.Ю. Лермонтов, «Тамбовская казначейша»!

Уточняем. Визуально:

Он «… был старик угрюмый С огромной лысой головой».

Подходящего под описание субъекта — наблюдаем. Лермонтов про бороду ничего не писал. Так что, чавкающее у меня над ухом безобразие… не противоречит.

А как у него с женой?

«В Тамбове не запомнят люди Такой высокой, полной груди: Бела как сахар, так нежна, Что жилка каждая видна».

Мда… Как там, в Тамбове, высший свет определял видимость «каждой жилки» в дамских грудях… и цвет… под одеждой…

Рентген? Или — ультразвуковое просвечивание? Или — инфракрасное сканирование? А потом 3D моделирование с заполнением лакун по общим правилам? И немедленно оповестить прибывшую уланскую бригаду… о местных достопримечательностях.

У меня тут такой техники нет. Но какой контур! Какой рельеф! А цветность? — Да хоть в полосочку, хоть в клеточку!

Михаил Юрьевич, явно, любил эту рифму:

«Земля тряслась как наши груди Смешались в кучу кони, люди…»

Это не отчёт о походе женского клуба на ипподром, а поэма «Бородино», если кто запамятовал.

Итак, русская классика форева! Работаем очередной фанфик.

Осталось только сообразить — во что с придурком так сыграть, чтобы выиграть.

У Лермонтова казначей играет в карты и шулерничает:

«Его краплёные колоды Не раз невинные доходы С индеек, масла и овса Вдруг пожирали в полчаса».

Не мой случай: здесь из всех карт — только гадальные. Костяными картами таро не поиграешь. Из азартных игр на деньги — только игральные кости. Но это настолько… ин, извините за выражение, шалла. В смысле — воля божья…