Фаэтон
Шрифт:
Эта история, как выразился Утяев, — «улыбки на масках и,., э-э-э... ужас под масками».
Словом, ночь и день после посещения стадиона «Фаэтон» — так он, оказывается, назывался — прошли в тревоге и тяжелых разговорах.
И вот настал новый вечер, Ефрем собрался к Буру. Утяев со вздохом проводил друга до дверей.
На этот раз Бур играл вяло, выигрывал как бы нехотя. А Ефрем, напротив, изобретательно проигрывал. Он, принимая карту, останавливался на одиннадцати-тринадцати очках, либо умышленно допускал перебор —. двадцать два. Громко смеялся, шутил: «Я — гость, ты — гость». В конце концов развеселился и сам Бур. Отыграв пять
Ефрему оставалось проиграть один мешочек пуговиц, как вдруг не отходивший ни на шаг от Бура Рыжий что-то шепнул своему повелителю и тот нажал новую кнопку на щитке, который был смонтирован на стенке рядом с диваном.
Сбоку от Ефрема вспыхнул огромный экран телевизора.
— Это Маус, — сказал Рыжий, и тогда Ефрем обернулся.
Во весь рост стоял перед ними пожилой человек с неровно наклеенными бакенбардами. Он глупо улыбался и чем-то напомнил Ефрему прогоревшего делягу.
— Концерт? — спросил Ефрем.
— Совершенно верно, — подтвердил утробным голосом Рыжий.
К Маусу подошел в маске человек с ковшиком, на-полненным водой, — кажется, горячей, так как из ков-шика шел пар. Человек в маске плеснул воду из ков-шика в лицо Мауса. У того отвалились баки и кожа моментально побагровела. Маус вскрикнул и схватился руками за лицо. Но тут появились еще двое в масках, закрутили Маусу руки за спину. Послышалось закадровое кошачье мурлыканье.
Рыжий стал переводить:
— Маусу объявляется приговор... Его глаза высмат-ривали и предавали людей Бура. Приговор: рот за-шить! Его руки писали доносы на друзей Бура. Приговор: руку отрубить!..
Ефрем поднялся и схватил в ярости растерявшегося переводчика за грудки.
— Выключи! Выключи, гад!
— Я-я... — захрипел Рыжий. — Я... Щелкнул телевизор. Экран погас.
Ефрем опустился в кресло и увидел смеющегося Бура.
— Я — Бур. Ты — гость, — смеялся Бур.
— Все вы деляги, — повторил с гневом Ефрем и при-казал: — Играй!
Бур, выдержав взгляд, стал медленно тасовать ко-лоду. Долго молчал. Потом замяукал, кошачьи глаза его загорелись.
— Бур говорит, — сказал хриплым голосом Рьг-жий, — что он спасал вашу пятерку... Бур говорит, что вы можете уходить хоть сегодня ночью... Бур очень со-жалеет, что вы не выдержали испытания деньгами. Он хотел сделать вас своим заместителем. Бур подчерк-нул — ближайшим. — Рыжий замолчал, а Бур еще мяу-кал. Рыжий снова заговорил: — Бур последний рас-спрашивает: хотите остаться и сотрудничать?
Ефрем, перехватив взгляд Бура, спокойно произнес:
— Я не продажный! Хочу на родину!
Бур положил на стол колоду карт и встал. — Игра закончена, — сказал Рыжий.
* * *
Ни Людмила Петровна, ни Ася и Маратик не знали, куда они в ранний час утра, когда весь город еще спал, усевшись в шаробиль, поехали. Но Ефрем сказал им: «Друзья, не волнуйтесь, я с вами», — и все доверились этим словам. Ефрема до слез взволновала эта преданность. Он не спал ночь, собирал рюкзаки, которые ему выдали по распоряжению Бура. Главарь не пожалел продовольствия, даже сигарет и лекарства приказал выдать на дорогу, вернул последний, непроигранный мешок с деньгами...
Желтые безбородые солдатики в шаробиле на вопросы не отвечали, смотрели хмуро, и Ефрем с горечью думал, что
Бур подкупил командиров, а эти рядовые автоматчики получат шиш с маслом или, если проговорятся, пулю в затылок. «Вот какие тут жестокости, елки зеленые, — думал Ефрем.– — Деляги и есть деляги, даже жизнь человека оценивается в деньгах».
Дети спали. Людмила Петровна испуганно смотрела на солдат. Тускло горели лампочки в салоне.
Из шаробиля они вышли молча, в полной тишине. Утреннее небо было хмурое, в серых облаках. Но воздух уже пах почвой. Любимой, незабытой.
Утяев вынес на руках Маратика. Ефрем — Асю. Он поставил полусонную девочку на ноги, а сам пал на колени. Наскреб пригоршню почвы. Ефрем тоже понюхал горсть почвы. Нет, она еще была неродной, незнакомой.
Желтые солдатики молча провожали взглядами удаляющихся к лесу пятерых людей. Безбородые лица автоматчиков были спокойны. Они не знали, что уходящим родина дороже всего на свете и они готовы ради нее на любые испытания.
Часть вторая
1
Идти быстро, делая привалы лишь у старых ко-стрищ, — таково было решение Ефрема. Рюкзаки у де-тей отобрали, а Маратика время от времени Утяев брал на руки. Хотелось как можно скорее попасть на простор, уйти подальше от черного леса, отравленной воды, смрада; казалось, живая родная земля где-то совсем близко.
Говорили дорогой мало. Даже Маратик угомонился. Ася же, и без того тихая, на этот раз напряженно молчала, казалось, она к чему-то прислушивается, ждет знакомой русской речи...
Она и в самом деле ждала встречи с голосом, с за~ гадочным родным, который, как ей казалось, желает им добра. Она уже не думала о том, что невидимок не бывает, но она знала, что не всякому голосу можно верить, мало ли лжи сеется в эфире. Было бы страшно остаться вдали от родины без чьей-либо поддержки, вся надежда теперь была на помощь родной речи. В городе их выручал дядя Ефрем, а теперь они ждали встречи с русскими людьми.
Ефрем на этот раз особо следил за Асей. Он был уверен, что фаэтовцы могут еще предпринять попыт-ку похитить девчонку — ведь это Клад для них. К счастью, Бур подарил многозарядный пистолет (в по-следнюю минуту сунул в карман на тот, видно, случай если мэровские лазутчики пронюхают о побеге и организуют преследование), — так что Ефрему есть чем защищаться...
Словом, шли, торопились наши друзья, нелегка была их дорога, но они были рады, что вырвались из царства торгашества, делячества и купли-продажи всего, даже совести.
После короткого привала у первого кострища тронулись снова в путь. Уже появились на небе редкие голубые облака, помелели овраги и разбежались сопки. И хотя голая однообразная пустыня не приносила еще душам радость («Нешто это наша природа!» — думал Ефрем), все же слаще стал воздух и менее вероятным была возможность, погони.
Ефрем надеялся до темноты добраться до. последнего покинутого ими шалаша, авось цела времянка и можно будет сразу уложить детей спать. Но шли они шли, нового кострища не было, и рельеф вроде стал незнакомым. Тут он заметил, что стайка краснохвостых ворон пролетела наискосок, не в обычном направлении, как летало воронье раньше. Он остановился. Уж не по чужим ли кострищам они ориентируются?
И Утяев завертелся во все стороны, ища знакомые приметы дороги. Он отозвал Ефрема в сторонку.