Чтение онлайн

изменчивости судьбы, что когда собеседники вспоминают о ней,

то разговор идет уже не о Риме, а о... Тамерлане. И после этого

14

уже не покидает современной почвы. В гуманистическом

трактате мелькают очень негуманистические имена Жака

Бурбона, Ричарда II английского, Карла VI французского,

Висконти миланских, Скалиджери веронских, Гуиниджи

лукканских, пап – Урбана VI, Иоанна XXIII, Григория XII.

Дальнейшее распадается на две части: первая представляет, в

сущности,

кусок мемуаров о бурном и богатом переменами

разных судеб понтификате только что умершего Евгения IV, а

вторая – почти не связанная с основной темой – рассказ о

странствованиях по Востоку кьоджанского купца Пикколо

Конти. О нем еще будет речь. То же и в диалоге «De infelicitate

principum», который представляет собой злободневную защиту

республиканского строя и филиппику против монархии,

построенную на материале из недавней итальянской

действительности. То же во второй части «Historia tripertita», где

под видом рассуждения о сравнительных преимуществах права

и медицины Поджо развертывает вполне современную

политическую доктрину. То же в письмах. То же во всем

вообще, что Поджо писал.

Поджо всегда отправляется от живого, от современного, от

того, чем он сам живет и дышит. По-настоящему только это его

интересует. Древность важна и нужна, потому что древние

раньше нас думали о том же, о чем думаем теперь и мы, и могут

помочь нам найти необходимую формулу. В этом ее великая

ценность. Но и только. Что же представляет собою

мировоззрение Поджо, формирующееся под диктовку жизни?

IV

Поджо меньше, чем других гуманистов, волновали вопросы

моральной философии. Он не любил брать их темой для

трактатов. Но когда друзья или враги вызывали его на

декларацию по той или иной проблеме моральной философии,

он не уклонялся. Из его писем мы можем узнать взгляды его на

цель человеческой жизни, на идеал человека, на сильные и

слабые стороны человеческой природы. Эти взгляды менялись.

Формировались они у него смолоду на патриотической

литературе, которую он изучал в годы английского

отшельничества, и на классиках, но, по мере того как он

созревал, идеи классиков и отцов церкви бледнели больше и

больше. Источником мировоззрения становилась жизнь.

15

Целью культурного человека Поджо неизменно выставлял

спокойную простую жизнь, далекую от сутолоки, от вакханалии

стяжательства, от борьбы страстей. Вдали от жизненного шума,

один с самим собой и с книгами, погруженный в созерцание и в

науку, в постоянном общении с древними, которое делает облик

человека полнее и богаче, пусть живет каждый. Это – идеал

культурной мирской аскезы, идеал vita solitaria Петрарки.

Но

Поджо не умеет удержаться на абсолютных формулах отца

гуманизма. Он обставляет их оговорками. Уединенная жизнь,

конечно! Но нельзя окончательно пренебрегать богатством и

почестями. Они нужны для полноты жизненных ощущений

образованного человека. Им лишь не следует давать воли над

собой. Ибо нет ничего легче, как позволить соблазнам и

прельщениям жизни увлечь себя, и тогда пороки, из которых

самый большой и самый ужасный – скупость, завладеют

человеком и изуродуют его душу. В таких рассуждениях ясно

ощущается, что Поджо говорит об этих вещах нехотя, без

темперамента, словно желая отделаться от докучливой тяготы.

Ибо свои моральные формулы, даже с обильными оговорками,

как максимы практической жизни он отнюдь не считает для себя

обязательными. Для собственного употребления у него были

другие правила, свободные, не имеющие ничего общего ни с

какой аскезой – ни с христианской, ни с мирской. Он

предпочитал жить в центре самых острых соблазнов, в Риме,

при папской курии, ловил деньги и почести, не считаясь ни с

какими мерками, не только не избегал наслаждений, но тонко их

культивировал, грешил всеми грехами и отнюдь не был

свободен, особенно к старости, от того, который был в его глазах

самым большим и самым страшным, – скупости.

Поджо был человек широкий. Наслаждения его, конечно, не

ограничивались хмельными пирушками в кругу друзей,

веселыми похождениями с мастерицами любовного дела,

римскими куртизанками, короткими набегами в зеленые

окрестности Рима или родные уголки Тосканы, где, отдыхая, он

обслуживал себя сам, ходил на рынок и учился трудному

искусству покупать дыни согласно ученым указаниям своего

приятеля, толстого и жизнерадостного объедалы Цуккаро.

Конечно, его занятия давали ему наслаждения не менее острые,

чем эскапады с жрицами любви и возлияния Вакху. Конечно, его

экскурсии за рукописями и охота за надписями заставляли

работать его нервы и темперамент, и удача вызывала бурное

16

торжество. Конечно, находка какого-нибудь античного бюста

приводила его в экстаз, потому что она заставляла ликовать в

нем и чувство красоты, и любовь к древности, и самолюбие

археолога. Конечно, его женитьба (очень поздняя: ему было

пятьдесят шесть лет) открыла перед ним мир совершенно новых

радостей, в которых хотя и отсутствовал острый аромат греха,

но зато были бесконечные моменты спокойного блаженства

около молодой жены и среди многочисленного потомства.

Огромная трудоспособность, неискоренимый оптимизм и