Фацеции
Шрифт:
богаче, чем в новелле. Кроме монахов всех орденов и
священников папский секретарь сделал предметом смеха многих
высших представителей церкви. Епископы и кардиналы,
антипапы и папы – если, конечно, папа уже умер – так же
37
остроумно и порою беспощадно высмеиваются, как последний
крестьянин. И самая вера католическая, которой служит вся эта
разноцветная рать «лицемеров», подвергается поношению без
всякой сдержки. Обряды и таинства церкви, над которыми
гримасничают,
всуе упоминаемое, явные насмешки над богом, у которого «мало
друзей», глумление над реликвиями и их происхождением никак
не вяжутся с представлением о Поджо как о человеке глубоко и
искренне религиозном. Недаром в эпоху католической реакции
«Фацетии» в числе других книг, «вредных» по содержанию,
обновили папский Индекс. И недаром даже за границей через
сто лет после «Фацетии» имя их автора в устах защитников
католической религии было синонимом безбожника 10.
Инквизиторы понимали в этих вещах толк. Лишь почти
неограниченная свобода слова, царившая при широком и
просвещенном папе Николае V, дала возможность «Фацетиям»
получить распространение и завоевать популярность. Папа и
сам охотно читал книгу своего друга, весело над ней смеялся и
не находил в ней ничего предосудительного. И читали ее все
современники, знавшие по-латыни, – а кто тогда не знал латыни
в кругах сколько-нибудь зажиточной буржуазии! И читали в
подлиннике или в переводах люди следующих поколений. И
читают сейчас. И будут читать 11.
10 В эпоху религиозных войн во Франции в 1549 году монах из монастыря
Фонтевро, Габриэль де Пюи Эрбо, один из публицистов воинствующего
католичества, обвинял Боккаччо, Поджо, Полициано, Помпонио Лето, Клемана
Маро и Рабле в том, что они хотели восстановить язычество.
11 К сожалению, я совершенно лишен возможности сколько-нибудь
обстоятельно коснуться интереснейшего вопроса о литературном наследии
«Фацетии». Влияние книги сказалось очень быстро. Уже немного лет спустя
Мазуччо превратил в новеллу фацетию «Исподни минорита», и можно сказать с
уверенностью, что не было с тех пор в литературе Ренессанса ни одного
сборника новелл или фацетий, которые не использовали бы материала Поджо. И
в Италии, например в «Дневнике» Полициано, приписывавшемся раньше
Лодовико Доменико, и за Альпами, например в «Фацетиях» Генриха Бебеля, и
где угодно – всюду фигурируют понемногу сюжеты и персонажи Поджо. Даже в
Россию дошли через Польшу отклики нашей веселой книжки. О них могли бы
рассказать многое исследователи русской беллетристики XVI–XVII веков. И
потом, сколько раз сюжеты Поджо превращаются из материала, художественно
обработанного крупнейшими мастерами (Рабле, Лафонтен), в беззаботно
мигрирующий фольклор. И возвращаются
в литературу обратно. Вопрос,который тоже ждет своего исследователя.
38
X
В заключение несколько слов о переводе. Переводчик ни в
чем не старался сгладить стилистическую монотонность
«Фацетий» там, где она есть. Бесконечное, надоедливое
повторение эпитетов осталось в неприкосновенном виде.
Неуклюже сопровождающие диалог глаголы: «сказал»,
«говорил», «говорит», «начал», «стал» – нетронуты. Читатель
будет постоянно на них спотыкаться. Но что делать! Это –
Поджо.
Сглаживать и смягчать поневоле пришлось в другом.
Эротические места иногда совершенно непередаваемы. Ведь
есть фацетии, где главное действующее лицо – анатомический
термин. И таких несколько. Эту голую анатомию пришлось
одевать настолько, чтобы придать ей по крайней мере вид
двусмысленности или вуалировать так, чтобы отнять у нее ее
драстическую ясность. Там, где анатомические герои и героини
не принимают непосредственного участия, дело казалось проще
и смягчение, думается, достигалось легче. В XV веке все эти
вещи, не моргнув, проглатывали как папы, так и молодые
девушки, потому что все относились к ним просто. Теперь от
них приходится ограждать человечество без различия пола,
возраста и профессии. Времена меняются.
Но главное, конечно, было не в этом. Главное заключалось в
том, чтобы передать дух латыни Поджо. Ведь несмотря на
заявление о том, что риторические украшения не годятся для
«низменных» сюжетов, гуманистические привычки взяли свое и
риторики в «Фацетиях» оказалось сколько угодно. Длинными
цицероновскими периодами с обильными, замысловато
подчиненными и соподчиненными придаточными
предложениями Поджо любит начинать фацетию, если она не
очень коротенькая. Но и в середине иной раз в нем вспыхивает
темперамент стилиста и начинает плавно литься цветистая
закругленная речь. Если же ему нужно ускорить рассказ, он
уснащает его стремительно скачущими одно за другим
предложениями в praesens historicum, и это дает (например, в
фацетии «Исподни минорита») великолепный «ораторский»
эффект.
И чередование мест простых по стилю с местами, где идет
стиль «украшенный», создает своеобразный затейливый ритм,
порою очень заметный. А иногда сугубо упрощенный народный
39
стиль, в котором старик Плавт помогает разговаривать
феррарским прачкам и придорожным трактирщикам из Романьи,
врывается неожиданно, чтобы произвести особый эффект.
Всем этим вещам переводчик старался найти на русском
языке адекватное выражение, и не ему судить, насколько это ему