Чтение онлайн

животных, где прославляется хитроумный Ренар-Лис, и в

новеллах, полных насмешки над обманутыми мужьями, над

обойденными простаками, – всюду мы встречаем одни и те же

максимы, которые в совокупности становятся чем-то вроде

системы моральной философии. Это очень реалистическая

мораль. Ее категорический императив совсем не похож на

кантовский. Десять заповедей и иные канонические системы

морали забыты или отрицаются. При охоте за удачей

рекомендуется средствами не

стесняться. Средства все хороши,

лишь бы цель была достигнута. А тог, кто зевает или плохо

думает и становится из-за этого жертвой какого-нибудь ловкача,

тот виноват сам, и так, значит, ему и нужно.

В итальянском городе XIV–XV веков не могло быть другой

житейской философии, и она достойно завершает ту идеологию,

которую мы находим в новелле.

IX

Таковы сюжеты и социальные тенденции новеллы как

типичного городского жанра. Поджо усвоил себе и то и другое,

потому что сам был типичный горожанин. Но он внес туда и

свое. Тут второй вопрос, который возникает при изучении

«Фацетий». В чем заключалось то новое, что внес Поджо в

городской рассказ? Это была форма. Поджо в двух отношениях

отошел от установившейся формы новеллы. Он писал не по-

33

итальянски, а по-латыни и при композиции стремился к

предельной краткости.

Предисловие к «Фацетиям» объясняет, почему Поджо избрал

латинский язык. Он хотел попробовать, можно ли поднять

городской жанр – его сюжетом он считал «низменные вещи»,

resinfimae, – до той ступени важности, чтобы он не

дисгармонировал с латинским языком. И еще, можно ли

латинскому языку сообщить такую гибкость, чтобы он оказался

способным передавать вульгарную уличную сценку в народном

квартале маленького городка, перебранку женщин легкого

поведения, эпизоды, связанные с отправлением самых грязных

функций организма, – словом, все, что с такой красочностью

воспроизводили итальянские новеллы. Поджо чувствовал, что

латинский язык эту операцию выдержит, не впадая в пошлость.

Именно Поджо, который был чужд идолопоклонства перед

античным миром и который при всех своих гуманистических

увлечениях не забывал, что довлеет дневи злоба его, который не

был ни буквоедом, ни доктринером, мог это почувствовать.

Через Поджо итальянская литература попробовала дать толчок к

развитию латинского языка, и то, что начали «Фацетии»,

продолжалось в романе Энеа Сильвио Пикколомини («Historia

de Eurialo et Lucretia»), в стихотворениях Джовиано Понтано, в

сочинениях Полициано. Латинский язык, сохраняя всю свою

элегантность и лишь отбрасывая преувеличенную риторическую

красивость, сделался гибок и эластичен настолько, что стал

совершенно свободно говорить

о самых современных вещах, о

таких, которых римляне не могли даже предчувствовать.

Полициано подробно описывал по-латыни часовой механизм.

Латинский язык отчасти сделал обязательной и иную

композицию новеллистического материала. Как латинская

книга, «Фацетии» были опытом. Опыт требовал сдержанности и

осторожности. Латинский язык вынуждал на некоторое хотя бы

равнение по античной литературной традиции («Апофтегмы»

Плутарха, сборник Валерия Максима). Отсюда краткость

«Фацетии». На краткость тем более было легко решиться, что

она имела образцы и в итальянской новеллистике. «Cento

novelle antiche» большей частью коротенькие. Среди новелл

Саккетти имеются сборные, составленные из нескольких

остроумных ответов одного и того же лица (напр., Nov. 41),

которые, если разложить их на отдельные эпизоды, как это

делает у себя Поджо, превратятся в такие же крошечные

34

«рассказики», как и в «Фацетиях». Во всяком случае, для

«Фацетии» краткость типична. Сюжет развертывается с

молниеносной быстротой. Действующие лица в большинстве

случаев – если это не исторические персонажи – не

удосуживаются получить даже имени, а так и остаются: муж,

жена, монах, лодочник, купец. В рассказах нет ничего, кроме

самого необходимого для расстановки сюжетных вех. После тех

великолепных образцов художественной новеллы, которые дал

«Декамерон», где типы психологически разработаны, где

ситуации выяснены до конца путем диалогов, где логика

душевных движений, приводящая к трагическим или

комическим исходам, захватывает, Поджо свел новеллу к

миниатюре, скупой, подчас почти афористичной. Он вытряхнул

из нее романтизм, смыл краски и расцветку, оставил один только

динамический сгусток сюжета. По сравнению с новеллою –

фацетия то же, что острая, с карикатурным уклоном графика по

сравнению с колоритной акварелью. Психологическая

обрисовка действующих лиц отсутствует. Ее заменяет

шаблонный, упорно и бесцветно повторяющийся эпитет –

глупый, бестолковый, рассудительный, мудрый, осторожный,

милый, монотонность которого разнообразится время от

времени превосходной степенью. Диалог лаконичен до пределов

лаконичности: он не всегда успевает принять форму прямой

речи и часто остается в рамках неразвернутого конъюнктива

косвенной. Было бы очень интересно провести параллель между

однородными по сюжету новеллами Боккаччо или Саккетти и

«Фацетиями». Например, фацетией о флорентийке с двумя

любовниками и новеллою о Ламбертуччо («Декамерон», VII, 6),