Двери весны
Шрифт:
В первый же раз, когда она снова пришла ко мне - вернее, во двор. Она шла с сумкой, в которой лежали пакеты молока. Села на горку и закурила. И тогда я подошел совсем близко и показал ей, как растут лопухи в лесном овраге, как течет по дну ручей. Девушка закрыла глаза и мысленно пошла по руслу ручья - оказалась в моей памяти. Она думала, что просто замечталась о чем-то и видит яркие образы.
Я стал часто видеть ее. Наверно, ей нравились мои образы-рассказы, ну и еще - все-таки мой двор лежал на ее пути откуда-то - куда-то. Она шла мимо палисадника одна, засматриваясь на розы и шиповник, и - думая, что никто не слышит - говорила с ними. "Какие вы классные... вы уже расцвели..." Она трогала их руками,
Еще она часто, проходя мимо, оборачивалась к тополю и кивала ему:
– Привет, Дворик.
Она чувствует все.
Иногда она приходит с теми же двумя подругами. Черноволосая, которая бросила мне стаканчик, громко говорит о непонятных мне вещах и смеется. Еще одна - с короткой рыжей стрижкой, больше молчит и курит сигарету за сигаретой. А та, кого я жду, - она и с ними думает о розах и о моем тополе. А я показываю ей картины весеннего леса, которые сам помню. Она не понимает, откуда они - но я знаю, что она их видит.
Дина
Когда брат Сережа подрос, я стала с ним играть. Он меня видел, и мы часто бродили с ним в кустах, за домом, у гаражей и зимой на маленькой ледяной горке. А еще я помогала ему найти кота - но об этом расскажу в другой раз. И еще мы часами сидели с ним на дереве (о чем я тоже расскажу позже).
Все дети двора - и Таня, и Алиса, и Вера - с которыми я играла до падения с качелей, и мой бывший сосед Олег - лазили на это дерево, обычный американский клен. Пять стволов расходились, как спицы полураскрытого зонтика, из земли, наверху разделяясь на развилки и пуская толстые ветки. Можно было сидеть на развилках, на ветках, на наклонном стволе - и при этом оставаться лицом друг к другу. Дети сидели там часами, рассказывая анекдоты, страшные истории или распевая какие-то песни - про Олю, которую убили ножиком, про тетеньку, которая зачем-то убила своих детей тоже ножиком, и про еще какие-то убийства и несчастную любовь, и про то, как "в зале горько все рыдали". Таких песен очень много знали старшие девчонки - они привозили их из летних лагерей. Они росли с каждым годом, и были уже не те, с кем я сидела в песочнице до случая с качелями.
Я тоже росла. Почему - не знаю, но Сирень и Сквер, и Рябина (это подруга Сирени и Сквера, которая со мной сильно подружилась) сказали, что пусть я расту - это хорошо. Я буду как они, но стареть, как люди, не буду.
Они не стареют - вон Рябине уже семьсот лет. Когда мне это сказали, я вытаращила глаза:
– А моей бабушке шестьдесят. Семьсот - это сколько?
– Семь раз по сто.
– Но таких старых не бывает.
Мои друзья засмеялись и сказали, что Скверу намного больше.
Все они раньше жили в лесах, в оврагах, в полях. Почему они пришли в город? Или город пришел к ним? Они отвечали просто:
– Здесь надо быть.
Кому надо, почему, зачем? Кому надо?
– спрашивала я.
– Городу надо, - говорили они.
– А кто город?
– Мы - город... Мы - дворы, - отвечали они неясно.
И я тоже стала частью города, частью дворов.
Я слушала разговоры старших. Они говорили о том, кто жил в дубовой роще на окраине города (его называли Дуб). Вернее, не на окраине. Окраина
там когда-то была - а теперь роща лежала между старой частью города и новой, которую построили на лугу. Остатки луга еще оставались там, где теперь стояли коробки девятиэтажных домов. Во дворах росла высокая луговая трава и клевер. А вот роща оказалась между, и в нее теперь ходили люди из высоких домов. Они там пили, бросали бутылки и окурки, жгли костры и жарили шашлыки, но это бы еще ничего, - там убили человека. Женщину. Рассказывала об этом Рябина, которая, кажется, знала все и обо всех и дальше всех ходила в городе.От людей Рябина переняла привычку курить. Чертя в воздухе огоньком от сигареты, она рассказывала про убитую женщину.
– Не нашла троп, испугалась очень. Бросилась бежать, все позабыла - и осталась в роще.
Стояла теплая летняя ночь, и мы сидели на бревнах за домами, неподалеку от кустов, где жила Сирень. В такие ночи на этих бревнах нас можно бывает видеть и людям: к большой компании никто не подойдет, а что сидят какие-то на бревнах и курят, разговаривают - так ничего особенного. Бревна лежали так, что мы сидели кругом. Меня брали с собой всюду, и никто не гонял и не считал маленькой, никто не говорил, что мне что-то не надо слышать или знать (как часто бывало, когда я еще жила с мамой и папой и бабушкой). Поэтому я знала все, что могла услышать и понять.
– В роще очень плохо, дубы умирают, паутина на них - все серо от нее, - говорила Рябина.
– А женщина?
– спросил Сквер.
– Не помнит себя, не знает, куда идти, бродит среди дубов, в роще тоска стоит. Дуб не умеет ее пока вылечить, не знает, как... Ни вывести на тропу, ни вылечить...
Сквер ничего не ответил, но по его лицу я поняла, что дело плохо.
– И что будет?
– спросила я.
Друзья какое-то время молчали.
– Может быть всяко, - медленно заговорил Сквер.
– Сейчас лето, так что надежда есть. Вот зимой или осенью было бы хуже...
– Да, лето, - закивала Сирень.
– Солнцеворот.
– Да в этой роще - какой солнцеворот?
– возразила Рябина.
– В ней всегда - словно осень, и раньше-то так было. Совсем силы нет у рощи, и Дуб едва-едва еще как-то там живет. А теперь будет что?
– Так что будет, если самое худшее?
– снова спросила я.
– Она так и будет бродить между деревьями, и плакать, и бояться, вечно - станет серой, и роща станет серой... И Дуб ничего сделать не сможет. Как бы и сам серым не стал.
– А уйти из рощи?
– спросила я.
– Когда хозяин из рощи уходит или из двора - это самое плохое. Не серым будет то место - а пустым, а то и черным, - сказал Сквер, и тут я поверила, что ему и правда тысячи лет, как о нем говорили.
– А то, что случилось со мной... я вот не стала серой же, да? И двор наш серым не стал?
– забеспокоилась я.
– Нет, ты - нет, - заверили меня.
– А серыми кто становится? Ведь не только бывшие люди, но и хозяева, да?
– Может стать кто угодно серым, а человек еще бывает и пустым.
– А черным?
– И черным человек бывает. А мы - нет. Ни пустыми, ни черными. Только серыми... но это очень грустно и плохо...
Они как-то помогли Дубу, я тогда еще была маленькой, и знала только, что помогли - но меня с собой не брали и ни к каким делам не привлекали.