Двери весны
Шрифт:
– Дина, ты не бойся, - сказал он. Ой, а рта-то он не открывал, и слов не произносил. Ну точно как Барсик, но слова звучали в голове.
– Я не боюсь, - начала я вслух.
– А, словами хочешь? Ну давай словами, - заговорил и он.
– Короче говоря, не бойся. Я угощу тебя яблоками, их ты сможешь есть, они вкусные. Приходи ко мне всегда, когда только захочешь.
– Куда к вам? То есть к тебе? Ты где живешь?
– Тут живу.
– Прямо в скверике?
– Я и есть Сквер.
–
– Нет, я просто Сквер. Ты ради мамы осталась, я знаю. Но нельзя же все время только во дворе быть, ты ко мне тоже приходи.
– А почему мама меня не видит?
– спросила я.
Сквер вздохнул.
– Так вот получается, что не видит.
– А почему ты меня видишь тогда, и ее, - я мотнула головой в сторону девочки из сирени.
– Зато меня самого никто не видит, - засмеялся он.
– Из людей.
– А мы?
– Ну какие же вы люди!
– Дурак!
Потом, когда мы втроем долго сидели на лавочке под елью и говорили, я взяла "дурака" обратно. Сквер и девочка из сирени объяснили мне, что да, они не люди. И я теперь тоже как они. Они объяснили мне, что качели меня убили - то есть, конечно, не убили по-настоящему, но мои родные думают, что меня больше нет. Что на самом деле надо было идти с Теткой, но вот теперь я осталась во дворе. Что такое бывает, что остаются.
– А вы тоже так, да? Остались?
– Нет, мы-то нет, - терпеливо объяснил Сквер.
– Мы так и были. Но ты не бойся, ты научишься всему, что мы умеем...
– А как ты по деревьям так высоко лазишь?
– встрепенулась я.
– Вот, и этому научу!
Я заплакала:
– Я хочу жить с мамой...
У мамы и папы через два года родился Сережа - мой брат. Я все время смотрела за ними. Когда мама ходила с животом, они с папой часто гуляли по скверику Сквера. Я сидела на дереве, а они мирно проходили подо мной, о чем-то тихо разговаривая. Я прыгала с самой высокой развилки (совсем не больно) и шла рядом, слушала, смотрела на их лица. У подъезда я их тоже караулила. И бабушку провожала в магазин. Потом мама и бабушка по очереди стали гулять с коляской. Я подходила к коляске и смотрела на Сережу, даже трогала его. Когда он стал побольше, то я увидела, как он мне улыбается. Он меня видел!
Дворик
Прямо посреди моего двора стоит тополь, а палисадники обсажены сиренью, белыми розами и боярышником. На детской площадке с ржавой горкой - высокая трава. Такой же двор рядом и у Рябины, только горка не такая ржавая и качели еще скрипят. А мой двор огорожен с одной стороны помойкой, где мусор вываливается из ящиков, а с другой выходит на котельную. Рано утром, до дворника, я иду собирать мусор. Не скрываясь. Если кто и бывает на улице в этот ранний час, то не обратит внимания на бомжа, похожего на тень, который, ворча и бормоча что-то себе под нос, наклоняется за очередной бутылкой. Все это я медленно отношу в помойные ящики, и когда люди идут на работу, меня уже не видно.
Качели в моем дворе висят на одном тросе, никто уже давно на них не качается. С горки тоже никто уже давно не катался - детей во дворе и нет. Иногда по ночам сюда приходят пить
пиво, и тогда возле горки вся трава усыпана бутылками и окурками, пластиковыми стаканами. Еще к горке иногда приходят курить разные девушки. Одни кладут на траву большие доски в сумках - они называют это "планшеты", усаживаются на ржавые ступени, а кто-то из них стоит перед подругами, размахивая сигаретой. Другие приходят без "планшетов" и на ступени не садятся, стоят втроем около горки и разговаривают. Я не всегда слушаю их разговоры - там много имен и других слов, которых я не понимаю. Но один разговор я запомнил.– ...Обязательно лесу надо плеснуть водки, - говорила одна из трех подруг.
– Тогда он выведет и даст грибов и ягод...
– Ну, это язычество, - сказала другая.
– Еще и ленточки на березку вешать, ага!
– Язычество не язычество, так все делают, и правда - я на себе проверяла.
– Да ну, - вступила третья.
– Это жертвоприношение духам.
Потом они что-то долго говорил о духах и о язычестве, в руках у них появилась бутылка пива из сумки.
– А прикольно, если этот дворик тоже живой, как лес у язычников.
– Дворик, да. Дворег, - смеялись они.
– Наш курительный дворик.
– Если бы здесь был местный дух двора, - задумчиво сказала первая, осматриваясь вокруг и указывая на мой тополь, - он бы точно жил вот в этом тополе.
Остальные засмеялись.
– И мы будем приносить ему пиво, плескать и говорить: "Здравствуй, Дворик!"
– Нет, не Дворик - а Дворег!
Так я стал Двориком. Или Дворегом.
Кстати, в тот раз они еще немного поговорили, и собрались уходить. Та, которая говорила про жертвоприношения духам, кинула пластиковый стакан в траву и засмеялась:
– Вот тебе от нас, Дворик.
А первая, которая узнала мой тополь, сказала:
– Не смешно.
– Что он, на меня дерево уронит? Или подножку подставит?
– фыркнула та.
– Яму мне на пути выроет?
– Или стаю собак нашлет...
– третья кивнула на мирно лежащих в тени собаку со щенками.
Я бы мог. И дерево уронить, и железяку под ноги, и яму, и собак. Но не стал. Я пристально смотрел в глаза той, кто узнала мой тополь. Девушка в черном свитере, синих джинсах, с длинными темными волосами? C высокими скулами, как у тех людей, что раньше жили в лесах, я их помню. Она не видела меня, конечно. Но стояла и смотрела на тополь, и уходя, сказала:
– До свидания, дворик.
С одной стороны, мне одиноко. Двор очень тихий, не проходной, только курильщики и распиватели пива навещают часто. С другой стороны, здесь спокойно. Стаи собак сменяют друг друга, я выращиваю их и лечу - ведь когда-то давно я знался с волками. Разница есть - как между теми из нас, кто живет в лесу, и нами - городскими. Нет, даже больше. Трусливые, зависимые, несчастные - загубленная человеком ветвь волчьего народа. Я иногда мечтаю, чтобы они вернулись к своему роду. Но все равно глубоко внутри собаки я чувствую прежнюю волчью душу, и показываю им картины и сны о волчьем беге под луной, о тенистых оврагах в лесу, о буреломах и весенних ручьях. Когда болела собака-мать, я лечил ее, а в сильные морозы согревал щенков, и убаюкивал их снами о волчьей стае. Обо всем этом - и о другом - я хотел бы рассказать девушке, которая назвала меня Двориком. И стал рассказывать.