Дотянуться до моря
Шрифт:
— Ты что, с ума сошла? — закрывая глаза, спросил я, на самом деле не очень интересуясь ответом. — Дай мне хотя бы в душ сходить!
Ива промычала в ответ нечто совершенно непечатное, видимо, долженствующее означать: «К черту душ!», и это были последние наши слова на протяжении ближайших полутора или двух часов.
Потом мы голые лежали рядом.
— Так все плохо? — спросил я, теребя мочку ее раскрасневшегося уха.
— А-ха-ха! — деланно расхохоталась Ива, поворачивая ко мне голову. — Да, уж, лаконичнее издевку трудно придумать! Молодец! Пять!
— Да я не в качестве издевки, — ответил я.
— Знаю, извини, — становясь серьезной, сказала Ива. — Да, Сень, все плохо. Все настолько х….во, что жить не хочется.
Ее глаза покраснели, но она удержала слезы. Я прекратил теребить ее ухо.
— Что такое?
— Да что, что? — переспросила Ива, аккуратно убирая с нижнего века слезу. — Все то же. Этот то не работает совсем, а если устроится, то нигде подолгу задержаться не может. Не помнишь, у него прорабом такой Олег работал? (я хорошо помнил историю с Димой-Заказчиком, кивнул). Он сейчас работает технадзором в какой-то большой фирме, строят чего-то на Профсоюзной. Абик к нему подъехал, про старые дела напомнил, на слезу надавил — ты знаешь, он это может. Ну, тот и порекомендовал бывшего шефа подрядчику своему, да еще и дал превосходные характеристики. Тот проигнорировать рекомендацию заказчика
Я захватил. Ива выпила высокий бокал предусмотрительно замороженного мною своего любимого мартини, как марафонец воду после финиша.
— Пью каждый день, — посетовала она. — Нервы ни к черту.
Она взяла бутылку, налила себе еще.
— Но что самое интересное, он что работает, что не работает, денег в доме нет в любом случае. Казино закрыли, он теперь по игорным автоматам шляется, все там спускает. А когда денег нет совсем, сидит дома, что-то бубнит над книжками своими мусульманскими. Хвалится, что начал учить арабский, чтобы читать Коран в оригинале, представляешь?! Дома жрать нечего, Дашка в истерике бьется, ей не в чем на выпускной идти, а этот Коран читает! А еще набрал каких-то кредитов, и сетует, что я не помогаю ему их отдавать! Ну, то есть охренел окончательно!
К ее глазам вновь подступили слезы, и она с размаху опрокинула в себя второй стакан мартини.
— В общем, с этой стороны мне помощи нет никакой, — сокрушенно мотая головой, продолжала Ива. — У Дашки постоянные проблемы, она де и маленькая, и прыщавая, и сисек у нее нет, и мальчики на нее не смотрят, и во всем виноваты родители. А поскольку отец, как только она начинает, встает и уходит, то остаюсь одна я. Дашка кричит, что лучше бы она в детстве умерла, я визжу в ответ: «Заткнись, дура!» И вот мы так орем друг на друга, а потом в обнимку рыдаем. А потом приходит выпивший отец и рассказывает нам, что мы дуры никчемные обе. Мы срываемся в ответ на него, а он говорит, что скоро у него «лавэ» будет, как гондонов в аптеке, и тогда он будет «всех на х…ю вертеть», в том числе и нас обеих. Этот дурдом продолжается до двух, до полтретьего, потом все разбредаются спать. Я в семь соскабливаю себя с подушки, поднимаю совершенно никакущую Дашку, чуть не на руках тащу ее умываться, впихиваю в нее завтрак, вдеваю ее в одежду и в таком состоянии полу-зомби отправляю в школу. Сама вырубаюсь минут на пятнадцать-двадцать, и к десяти вприпрыжку несусь на работу. Вечером возвращаюсь, вся такая одухотворенная тем, что шеф наорал, или зарплату уже две недели задерживают, что сейчас вернутся пьяный муж и нервическая дочь, сажусь без сил в кресло и смотрю на люстру, выдержит или нет. Но поскольку вешал ее Аббас, рисковать боюсь. И газом, как мама, не выйдет, потому что плита электрическая-я-я!
И она все-таки зарыдала, уронив лицо в ладони и содрогаясь всем телом. Я смотрел на вздрагивающий стянутый резинкой пучок волос у нее на макушке, на ходящие ходуном острые лопатки на худой спине, и мне стало фантастически, феноменально, вселенски жаль эту женщину. Я взял простыню, укрыл ее согнутую спину, сел рядом, обнял за плечи.
— Все, Сень, я больше так не могу, — всхлипывая, замотала головой Ива. — Ты прости, я дура была, когда тебя отталкивала, хрень какую-то писала. Возьми меня к себе, с собой, под свое крыло, я больше не буду выкобениваться. Простишь? Возьмешь?
Она подняла на меня свое заплаканное, в потеках туши лицо, и я понял, что она совершенно пьяна.
— Да, да, конечно, — ободряюще улыбнулся я.
Ива стянула с плеч простыню, вытерла краешком ткани лицо. Потом поднялась, сделала шаг, встала передо мной. Ее гладкий, в розовых пупырышках депилированных волос лобок оказался прямо у моих глаз. Взяла мои ладони, положила себе на бедра.
— Скажи, ты все еще любишь меня? — спросила она.
Я поднял на нее взгляд, через V-образный прицел ложбинки между грудей посмотрел ей в глаза. В них был коктейль из расслабленности, усталости, небольшого количества нежности, и все это замешано было на тревоге и беспокойстве. За себя? Близких? За свое будущее? За ответ на свой вопрос? Да, как-то совсем не так представлял я себе эту нашу встречу.
— Да, ответил я. — Конечно.
Ива нагнулась, выдохнула мне в губы густо пахнущий мартини поцелуй. Потом снова села на край кровати, опрокинулась назад, широко развела ноги.
— Иди, люби, иди, трахни меня! — сказала она, закрывая глаза. — Иди, я хочу тебя, я вся твоя. Иди, скорее!
Я опустился на колени между ее распахнутых ног, положил ладони на ляжки. Вход в ее лагуну напоминал сейчас приотворенную дверь с красноречивой табличкой: «OPEN». А разве не этого я хотел, не об этом мечтал? «Что, реконкиста?» — невесело подумал я про себя и сам ответил: скорее это напоминало процесс, для которого больше подходило английское определение «outbid»[xiv].
Но у каждого действия есть последствия. Примерно через год-полтора после нашего «воссоединения» в ответ на обязательный вопрос: «Как дела, как дома?» я начал получать от Ивы подробный отчет, что после периода относительного благополучия Аббаса снова выгнали с работы, и начался очередной сезон лайв-шоу «дурдом». Аббас заливает безделье водкой и, напившись, становится совершенно несносен. То он до глубокой ночи «выносит ей мозг» рассуждениями, кто виноват во всех его бедах (Ива всегда присутствует в этом списке под первыми номерами), то на полную громкость включает мусульманские песнопения вперемешку с «Владимирским централом». Подрался с соседом, пришедшим на этой почве выяснять с ним отношения. В редкие моменты просветления твердит, что ему необходимо срочно устоится на работу, ходит на какие-то собеседования, но возвращается злой, рассказывая, какие с ним общались идиоты и мудаки, или что он лучше подохнет с голоду, но за такие гроши работать не будет. Но поскольку с голоданием Аббас, мягко говоря, несколько приукрашивает, бюджет трещит по швам, Иве приходится отказывать практически во всем и себе, и Дашке. Я тут же лез за кошельком, выгребал все, что там было — тысяч десять-пятнадцать, — Ива отказывалась, краснела, но брала. И однажды, когда мы голые лежали рядом, она осторожно начала:
— Сень, а, Сень? Слушай, я знаю, как ты относишься к Аббасу и знаю, что он это заслуживает. Но он тоже сам очень переживает по этому поводу. Он тут просидел весь вечер, держась за голову и глядя в одну точку, а потом бухнулся передо мной на колени и говорит: «Я тебя умоляю, позвони Арсению Андреичу, попроси, чтобы он взял меня на работу! Что было, то было, но я все осознал и клянусь, что ему не придется жалеть о своем благородном поступке. Со мной он разговаривать не будет, я последний раз так ему наговнял с этим Пироговым, что и вспомнить тошно. А ты всегда ему нравилась, тебе он не откажет».
— Что, так и сказал: «Всегда ему нравилась?» — нахмурился я. — Может, он подозревает, что?..
— Да нет, — поморщилась Ива. — Просто, что я тебе нравлюсь, всегда было у
тебя на лбу написано. Так что ему сказать? Что я позвонила, и ты отказал?Я впал в глубокую депрессионную задумчивость. Единственно верным сейчас был ответ «да». Я неоднократно зарекался иметь с Аббасом какие-либо отношения, тем более деловые. Но отказать сейчас Иве — это выглядело бы… Это выглядело бы брезгливым отказом толстосума-покровителя бедной содержанке, осмелившейся попросить нечто из-за рамок ее нищих содержанческих прав. Пришлось бы объяснять, что, Ива, ты же понимаешь, это без связи с нашими отношениями, но я не могу, это же очевидно! Извини, не хотел огорчать тебя, но жизнь — такая сложная штука, и давай больше не будем об этом! И, кстати, дорогая, не соблаговолишь ли ты занять позицию № 17, мне пришла на ум презабавнейшая эротическая фантазия! И, как всегда, кроме соображений морали нашелся и чисто утилитарный аргумент. Мы к тому времени были на самом пике работы с Министерством, но мой руководитель этого проекта чем-то безумно раздражал г-жу Нарцыняк, и недавно она впрямую распорядилась его заменить. Я был этой просьбой жутко раздражен, но не отреагировать не мог. Я взял для решения вопроса приличествующий случаю тайм-аут, и время как раз истекало. По своему профессиональному опыту для замены Аббас подходил как никто другой.
— Пусть он мне позвонит, — ответил я, от неожиданно прозвучавшего в этой простой фразе чванства испытав к себе острый приступ отвращения.
Ива молча перевернулась, накрыла меня своим телом, и впилась в мои губы благодарным поцелуем.
Я назначил Аббасу зарплату, которую не дал бы ни одному человеку со стороны, и Ива не забыла отблагодарить меня за это феерическим сексом. Не то, чтобы наши с ней отношения мешали мне общаться с ее мужем, но я был рад, что Министерство курировал Питкес, что сводило мои с Аббасом контакты к минимуму. Он безупречно проработал почти полгода, г-жа Нарцыняк в нем души не чаяла. «А-арсений Андреевич, мы очень вам благодарны за то, что вы нашли возможность поставить на наш объект Аббаса Мерашевича, — в своей обычной придыхающе-экзальтированной манере говорила мне она. — Но шеф считает, что вам надо было сделать это с самого начала. «Кадры решают все!» — просил передать он вам!» От попахивающих сталинщиной нравоучений высокопоставленного мздоимца — поклонника игры на язычковых клавишно-пневматических инструментах меня мутило, но я улыбался, радуясь, что в кои-то веки попал с Аббасом в точку. Но потом разразился скандал. Началось с Самойлыча, который как-то между делом доложил мне, что застал Эскерова на рабочем месте с явными признаками алкогольного опьянения и, явно намекая на то, что сотрудник был принят на работу по моему прямом указанию, спросил на этот счет дальнейших инструкций. Я пожал плечами и сказал, что неприкасаемых у нас нет. Через несколько дней мне позвонила г-жа Нарцыняк со странным вопросом: дескать, не всегда уместное вмешательство главного инженера в работу руководителя объекта вредит делу и попросила ограничить, а лучше — исключить посещения Питкесом Министерства. Я едва не вспылил, но пообещал разобраться. Выяснилось, что получив от меня карт-бланш, Самойлыч устроил Аббасу заслуженную выволочку, заявив, что следующий случай пьянства на работе для того будет последним. В ответ Аббас пошел к г-же Нарцыняк и накапал на Питкеса, что тот, дескать, его, Аббаса, невзлюбив, вставляет ему палки в колеса и не остановится даже перед срывом ввода объекта в эксплуатацию с целью свалить вину за это на руководителя объекта. В голосе г-жи Нарцыняк звучало неприкрытое беспокойство, а я скрипел зубами и проклинал ту минуту, когда уступил Иве. Закончил я разговор с четким намерением лично и максимально жестко переговорить с Аббасом, но задержался с осуществлением этого решения, а через два дня меня вызвал лично Гармонист. За два года работы это был второй раз, тема встречи объявлена не была. Но когда он начал мне задушевно петь, что обеспокоен некоторыми процессами, идущими в организации подрядчика, я сразу понял, откуда растут ноги. Оказалось, что Аббас приперся к Гармонисту и с заговорщицким видом начал рассказывать тому, что практика обналичивания в «Арми-Строй» построена небезопасно, и что по стопроцентно верным сведениям скоро на фирму будет налет соответствующих органов. Это, в свою очередь, не только приведет к срыву работы на Министерстве, но станет источником неприятностей у заказчика. С целью предотвращения возможных проблем Аббас просил Гармониста, чтобы тот в приказном порядке запретил появление на объекте главного инженера Пикеса Б.С., а мне, как генеральному директору, дал прямое указание наделить его, Аббаса Эскерова, исключительными полномочиям по найму субподрядчиков и ИТР. В этом случае он, Аббас, гарантирует своевременный ввод объекта в эксплуатацию своим честным словом и незапятнанной репутацией, в противном — гарантирует, что все рухнет буквально на днях. Гармонист выслушал Аббаса с выражением озабоченности на лице, потом, не будучи совсем уж идиотом, вызвал меня. Еще он поделился со мной наблюдением, что от Аббаса Мерашевича пахло водкой, и общее состояние, в котором находился руководитель объекта, представилось ему несколько неуравновешенным. Я ухватился за эту идею, объяснил, что, вероятно, руководитель объекта переутомился, в связи с чем ему завтра же будет предоставлен для восстановления внеочередной отпуск. Не мог же я объяснить Гармонисту, что прожженный авантюрист, на котором клейма ставить негде, был взят мною на работу по просьбе его жены, моей любовницы, и теперь по привычной своей кукушечьей традиции пытается перераспределить денежные потоки, с каковой целью и хочет добиться права ставить на ключевые посты своих людей. Гармонист высказал опасения насчет сроков сдачи объекта, остающегося без руководителя, но получил мои заверения, что главный инженер Питкес Борис Самойлович вполне справится один. Выйдя из высокого кабинета, я первым делом заблокировал Аббасу его корпоративную сим-карту, вторым — продиктовал приказ о его увольнении, третьим — самолично вымарал его фамилию из списка на проход в здание Министерства. Звонок с неизвестного мне телефона раздался в половине девятого утра следующего дня. Совершенно неадекватный Аббас кричал, что не потерпит такой подставы, что закончить объект — дело его чести, что начальник ФСБ — его другадан, и «летучие отряды» на Министерство, в контору и ко мне домой уже выехали. Что я отдам все деньги, которые я ему задолжал, и еще столько же, и что объект без него я не сдам. Я слушал этот бред сумасшедшего минут пять и мне вспоминался финал Булгаковского «Собачьего сердца»: «Как же, позвольте?.. Он служил в очистке…» Потом я положил трубку и постарался обо всем этом забыть. Но Аббас еще долго не давал мне жить спокойно, звонил, грозил, писал эсэмэски. В его рабочем столе на Министерстве нашли семь или восемь странниц убористым почерком, названным «Проект доноса на безобразия, творимые генеральным директором ООО «Арми-Строй» Костреневым А.А. при исполнении Государственного контракта на объекте Министерство». Причем слово «донос» было сначала вымарано и исправлено на «докладная записка», но после зачеркнуто, и жирным снова выведено: «Донос». В основном в кляузе был все тот же бред душевнобольного, но если бы бумага попала «куда надо», без подключения Леши Бранка вряд ли обошлось бы. дал команду не выплачивать шантажисту зарплату, и это возымело действие. Через две недели другадан начальника ФСБ написал заявление об уходе по собственному желанию, в обмен получив полный расчет. Как часто бывает с сиквелами драмы, последняя повторилась в виде фарса.