Дотянуться до моря
Шрифт:
Я гнал по шоссе и поносил себя последними словами. Как ты мог столько времени быть так слеп?! Как мог столько лет любить… черт знает кого?! Как пелось в одной забавной рок-песенке «Sleeping with an angel, woke up with a monster» — ложился спать с ангелом, проснулся с чудовищем… Или нет, это было как в сказке про маленького мальчика, случайно нашедший на обочине дороги что-то фантастически красивое и совершенно непонятное.
Возможно, вещица была оставлена внеземными посетителями, настолько она не была похожа на все, виденное им ранее. Она была так красива, что мальчик, совершенно не понимая смысла и предназначения вещи, сразу влюбился в нее. Но еще больше ему хотелось узнать, что скрывает эта вещица внутри себя, ведь он думал, что если она так красива снаружи, то ее содержание может быть еще более прекрасно, во сто, тысячу, бесконечное
По дороге я заскочил в гастроном, купил водки, пачку пельменей «От Палыча», и уже подъезжал к своему временному пристанищу, когда зазвонил телефон. Номер был мне неизвестен и, не зная, с кем мне предстоит общаться, я напрягся. Но все равно моему удивлению не было предела, потому что звонила Дарья.
— Дядя Арсений, здравствуйте, это Даша, — пропищала трубка. — Скажите, а мы можем увидеться? По возможности не откладывая, сегодня, сейчас. Это срочно.
Господи, что за день — начался со звонка матери с требованием срочно встречи, заканчивается аналогичным звонком дочери.
— Дарья, что случилось? — не ведясь на обозначенное собеседницей «Даша» максимально серьезным строгим голосом спросил я. — Что-то с мамой?
— Нет, с мамой все в порядке, — ответила Дарья, — по крайне мере в том смысле, в каком вы сейчас поинтересовались. Но вы правы, речь именно о маме.
«В каком смысле я поинтересовался? — раздраженно подумал я. — Что за на хрен умничания? Просто спросил…»
— А по телефону мы не можем все обсудить? — умышленно выпуская в слова нотку раздражения, спросил я. — Я сейчас не в Москве…
— Вы на даче? — перебила меня девушка. — Мама говорила, что вы сейчас по семейным обстоятельствам живете на даче. Давайте, я приеду. Потому, что это… ну, не по телефону. В общем, очень нужно увидеться.
«Что за фигня! — возмутился мозг. — Ей нужно увидеться! А я не хочу ни с кем видеться. Я хочу спокойно надраться! Мама ей сказала… С кем еще эта «вещь в себе» поделилась, что у меня с Мариной разлад, и я живу на даче? Какого фига?!» Но выплеснуть весь этот ушат раздражения на девчонку было, разумеется, немыслимо, это было бы — как у японцев, потерять лицо.
— Дарья, — стараясь быть терпеливым и убедительным, начал я. — Моя дача не сразу за МКАДом на Рублевке, добираться далеко и сложно. Своим ходом это вообще немыслимо, а таксисты сдерут уйму денег. И даже опытному водителю непросто объяснить, как ко мне добраться…
— Разумеется, есть, кому меня довезти, — нетерпеливо перебила меня она. — И — у вас же есть навигатор? Ну, конечно, я видела у вас в машине. Определите с его помощью ДжиПиЭс координаты места и сообщите мне. Все просто.
— Но я еще не на месте, — попытался возразить я.
— Да, понятно, — смахнула мои возражения, как надоедливую муху с носа, Дарья. — Наверняка координаты дачи забиты у вас в навигаторе. А если нет, то доезжаете до места, определяете, и высылаете мне эсэмэской. А я тем временем выезжаю. У вас же Волгоградское направление?
— Егорьевское, — проворчал я — черт, права ее мать: отказать в чем-нибудь этой соплячке было решительно невозможно.
На старой даче за два дня моего проживания накопился приличный кавардак. На кухне и в гостиной среди общей Марининой безупречности немытая посуда резала глаз, как клякса на чистом листе бумаги, на разложенном диване клубком перевились плед, подушки и покрывало. Встречать гостью, хоть и незваную, таким бедламом не хотелось, и я схватился за уборку. И когда меньше чем через час за оградой раздался шелест шин, в доме было более или менее пристойно.
В окошко я видел, как Дарья вышла из синего «Фокуса», через открытое окно послала водителю воздушный поцелуй, потом прощально помахала рукой. «Интересно, а как же она назад?» — подумал я, но раздался звонок, и я пошел открывать. Стоящая в проеме калитки в сереньком легком плащике до колен, двумя руками держась за ручку небольшой розовой лаковой сумочки, в розовых же кроссовках она напоминала сейчас Мэри Поппинс, откуда ни возьмись появившуюся на пороге дома Бэнксов на Вишневой улице.
— Здрасьте,
дядя Арсений! — на сей раз не в трубку, а воочию пискнула Дарья. — Вот я… приехала.«Зашибись!» — подумал я, но вслух быть столь раскованным не решился.
— Ну, проходи, раз приехала, — мрачно ответил я, делая шаг в сторону и жестом приглашая гостью войти.
Дарья осторожно, как кошка, впервые переступающая порог незнакомого жилища, вошла в калитку, но тут же ускорила шаг, и почти бегом взлетела по ступенькам крыльца. Я подумал, что сейчас она толкнут дверь и, не дожидаясь хозяина, ворвется в дом, но Дарья воспитанно дождалась меня у двери. В прихожей я принял у девушки плащ и предложил тапочки; она отказалась и, ступая на носках, прошла в гостиную.
— А у вас тут ничего, мне нравится! — воскликнула она, оглядываясь по сторонам. — Не хоромы, но премиленько!
— В тесноте, да не в обиде, — в ответ на неприкрытый намек на скромность моего загородного жилища буркнул я, принимая у гостьи плащ. — Чаю с дороги?
— Нет, — помотала головой Дарья, — спасибо.
— Тогда?.. — неопределенно спросил я, усаживаясь в свое любимое кресло. — О чем юная леди хотела со мной иметь беседу?
Жестом я предложил гостье занять место на стуле напротив, но Дарья мое приглашение проигнорировала, сделала несколько шагов в направлении двери, ведущей в спальню, и встала у косяка, прижавшись спиной к стене, подложив под низ спины руки и согнув в колене одну ногу. Я вспомнил: тогда, в Турции, Дарья стояла у стены точно в такой же позе, разве что вместо гавайской блузки и шорт на ней сейчас было гороховое платьице с рукавами-буф по локоть.
— Да, я… хотела поговорить…, - начала, глядя в пол, Дарья, но было видно, что внятного ответа на вопрос у нее нет. — Вы ведь сегодня с мамой встречались, верно?
— Да, — ответил я. — Встречались. И что?
— Мама приехала домой в совершенно… страшном состоянии, — медленно, словно подбирая каждое слово, начала рассказывать Дарья. — Я никогда ее такой не видела. Абсолютно пьяная, расхристанная какая-то, блузка вся из юбки, застегнута наперекосяк. Софа после кладбища ждала маму у нас, вышла в прихожую, спросила что-то типа: «Боже, Ива, откуда ты такая?», мать в ответ с ходу послала ее на три буквы. Софа разрыдалась, вылила на меня ушат всяких гадостей и ушла. А мать забилась в ванную и не открывает. Но я знаю, как спицей отпереть снаружи замок, открыла, вошла. Она в одежде сидит в ванной, сверху льется ледяная вода, у нее зуб на зуб не попадает — полный «С легким паром». Ну, я включила горячую, стала ее раздевать, расспрашивать, а она молчит. Я сначала думала, это ее на смерть отца так пробило, но, думаю, вряд ли, у них давно уже все было… никак. Может думаю, она после морга такая, спросила, а она как расхохочется! Говорит: «Морг — х…йня, там весело!», и все про какие-то шесть килограмм шашлыка вспоминает. А потом начала реветь, и я из нее вытянула, что она с вами встречалась и что-то вам наговорила. Я спрашиваю: «Что?», но она только повторяет: «Это конец, это конец», только не «конец», а… ну, вы понимаете. Потом она немного отошла, я ее душем поливаю, а она сидит в ванной голая, колени обхватила, в дырку, куда вода убегает, уставилась и говорит: «Все, Дашка, жизнь кончилась. Я сама его своими руками оттолкнула. Всю жизнь отталкивала, дура, судьбу испытывала, не понимала, что делаю, надеялась на что-то. А тут — не хотела, а сама крест поставила. Он не вернется, после такого не возвращаются. Один в натуре помер, для другого я при жизни умерла. Иди, Дашка, в аптеку, и без цианистого калия не возвращайся». Я подумала — классная шутка, только вряд ли мать способна была шутить в таком состоянии. Я спросила ее, что она вам наговорила, но она только икнула: «Не помню», и ее вырвало. Я ее вымыла, еле дотащила до кровати. Думаю, до утра она в безопасности, но вот что будет, когда она придет в себя, не представляю. Я ее заперла и поехала к вам. Вот. Такая история.
Я слушал эту историю, безучастно глядя мимо рассказчицы на пейзаж за окном. Да, грустно, очень грустно, я бы сказал. Но… Сейчас, когда, как никогда более, можно было бы ожидать, что душа размякнет, растрогается, изойдет на сочувствие, поднимется и полетит туда, к Иве, обволакивать, извиняться, любить, я ничего, кроме холодной и немного раздраженной пустоты не испытывал. Странно, но на том месте, что последние двенадцать лет было занято Ивой, сейчас, даже после такого душещипательного рассказа, не было ни-че-го. И поэтому я неприветливо спросил: