Дикий опер
Шрифт:
Колмацкий не знает никакого Добрынинского! Майя всегда жила на Волховской. Что?.. Сестра?.. Первый раз слышит. Он бы знал. Черт… Что ж он так сегодня напился…
А что касается «видел – не видел», он может ответить следователю Приколову, как человеку, которого уважает, честно, как человек, требующий к себе хотя бы немного уважения.
Пришел – увидел – полюбил. Ушел. И, если его всякий раз за это убивать, то стрелять его нужно было еще в восьмом классе, когда он склонил к сексу двадцатилетнюю пионерскую вожатую прямо в пионерской комнате.
Колмацкого, погрязшего в воспоминаниях
Это была ложь чистой воды. Начальник уже был осведомлен о том, что свидетеля несут на муровскую «кукушку». Психологи, они… Просто мало кто знает, что психологи в большинстве своем как раз те, кому помощь психолога нужна в первую очередь.
– Что делать будем, Антон Алексеевич? – спросил Дергачев. И потому, что этот вопрос явно не относился к расследуемому делу, Копаев догадался – капитан пришел в себя.
Антон прошел к окну, положив по пути руку на склоненную голову сыщика, потрепал и посмотрел на улицу. Время идет, а ничего не меняется. Он уйдет, а мимо этого здания, привыкнув к нему, как к скворечнику за окном, будут торопиться люди.
– Будем жить.
Человек из «БМВ» умел терпеть боль. Получив пулю в грудь от Тоцкого и еще одну от Копаева – в плечо, он скрежетал зубами, бормотал сквозь них какие-то неведомые русскому слуху проклятья, и, по мнению врачей, откровенничать не собирался.
Копаев выслушал это мнение молча. Его куртка, лацканы пиджака и воротник рубашки, заляпанные кровавыми пятнами, совершенно не гармонировали со спокойствием, которому мог бы позавидовать далай-лама. А врачи говорили и вглядывались в его зрачки – для них, врачей, такое спокойствие после ведра пролитой крови и пятерки трупов – своих и чужих – это не мужество, а шок.
Но следователь был невозмутим, его зрачки правильно реагировали на свет, и он был вполне адекватен в вопросах и ответах. Наверное, просто тупой – решили врачи, указывая ему на палату, где лежал человек из «БМВ».
Он лежал, оскаленный, на панцирной сетке без матраса, с привязанными к раме ногами и прикованными наручниками руками. Против его воли ему в обе вены на руках лился физраствор неверных и их же грязная кровь.
Он уже дважды пытался вырвать капельницы зубами и умереть, как подобает воину, но после второй безрезультатной попытки ему примотали голову к кровати куском простыни.
– Где Магомедов?
– Пш-шел, ш-шакал!.. – почти по-русски был ответ.
Антон захлопнул за собой дверь, вставил под ручку спинку стула, а больной, видя такие многообещающие приготовления, рассмеялся сквозь боль.
– Ты не на том небе ищешь Аллаха, – сказал Копаев, расстегивая куртку и садясь напротив.
В лицо ему ударился сгусток крови. Он стер его рукавом и как ни в чем не бывало откинулся на спинку.
– На твоем небе нет Аллаха, – и полез в карман куртки.
Раненый дернул бровью. От боли, скорее всего, не от удивления. Хотя удивляться было чему. В руке ненавистного русского, чью фотокарточку
нашли в кармане доставленного в больницу, появилась бутылочка с кровью, запечатанная резиновой пробкой. Обычная медицинская бутылочка, в которую фармацевты наливают фурацилин, а некоторые экономные мамы используют по иному предназначению, натягивая на нее соску. Словом, бутылочка ничем не отличалась от той, из которой в вены раненого сливался физраствор.– Свиная кровь идентична по своему составу с человеческой, – молвил между тем, деловито вынимая иглу из бутылки с физраствором, подлежащий ликвидации следователь. – И мне совершенно наплевать на то, где Магомедов. Я найду его без тебя. Но в благодарность за проявленный героизм я волью в тебя, скота, свиной крови. Готов умереть и войти в царство Аллаха преданным воином? Входи.
И игла-капельница пронзила резиновую пробку бутылки.
Раненый, напрягая последние силы, дико закричал. Он видел, как бордовая жила, спускаясь по пластиковой «вене», устремилась к его руке.
Грязное животное, свинья… Прикоснуться к свинье, съесть ее мясо… Проклятый во все века род, вечные муки после смерти!.. И как случилось так, что через мгновение ее кровь смешается с его кровью?! Еще минуту назад он был готов к вечной жизни, дарованной Всевышним! Он чист верой, по колени в крови неверных, и осталось ровно полметра до того часа, когда он превратится в свинью! О, Аллах, которого нет на его небе!.. О, Аллах!..
– Я не могу так умереть, – сказал он, наблюдая, как красной нитке осталось сбегать не более пятнадцати сантиметров.
Приколов сдавил колесиком жилу системы. Течение крови прекратилось.
– Он в «Потсдаме», – не отрывая дрожащих ресниц от локтя, прошептал раненый.
Не поверив дрожи, Антон выпрямил жилу и снова переломил. Теперь до вены больного оставалось не более сантиметра.
– Он в «Потсдаме»… – едва слышным шепотом, не замечая ручьев пота, заскользивших по вискам, повторил больной.
Выдернув из вены бандита иглу, Копаев, рисуя ею на полу кровью замысловатые сюжеты, намотал на бутылку капельницу и выбросил в урну.
– Если бог есть, – глухо сказал он, убирая стул от двери, в которую кто-то ломился с требовательными криками – наверное, врач, – то он выбрал для сна не лучшее время. Но Тоцкий все равно будет у него. Если нет, тогда какая разница, какая в тебе кровь? Ты жил, как свинья. Свиньей и подохнешь. Но сначала я покажу тебе, что такое ад. Я тебе обещаю это. Я, оперуполномоченный Управления собственной безопасности ГУВД Екатеринбурга Антон Копаев.
И, чтобы тот слышал, повернулся к пробившим оборону врачам:
– Я вас очень прошу. Я вас заклинаю. Спасите этому человеку жизнь.
Магомед-Хаджи заканчивал последние дела. Осталось последнее – продажа гостиницы приехавшему из Итум-Кале уважаемому человеку. Сто сорок миллионов долларов из государственного бюджета, украденных из средств на восстановления республики-призрака, должны были оказаться на счету Магомеда-Хаджи через два часа. Следовало подписать документы и сверить свой договор с экземпляром договора компаньона. На Аллаха надейся, а верблюда привязывай.