Чтение онлайн

Антон поднялся.

– Сорок минут, начальник?! Полчаса! Пятнадцать минут?! На раз, начальник! На раз, я расскажу!.. Ты – сука!.. Пес троекуровский!..

С губ его, с которых совсем недавно сыпалась яичная скорлупа, падает пена. По-человечески следователю его жаль. Этот «полосатый» в «Черном дельфине» уже пять лет. И его ему жаль, потому что Антону известно, что с ним делает персонал колонии.

И Приколову его жаль. Как тварь. «Смертник» кричит, потому что видит, как следователь уходит, уступая место конвою.

– Я убил, я!.. – хрипит он, наклоняясь вперед и заводя за спину руки. – И попросили об этом здесь!.. Но остальное – если не случится! Ты понял?!

Если не случится!

Если не случится побег. Копаев это знает. А еще он знает, что обязательно не случится. Но сейчас из «смертника» не вытянуть ни слова.

Остался Колмацкий.

Шахворостов Павел Павлович, доставленный для проведения следственных действий в Москву, оказался самым несчастным человеком в городе. Он привык жить в дорогих гостиницах, а ужинать в самых респектабельных ресторанах. Однако Антон, вглядываясь в его печальные глаза и слушая его, понимал, что и. о. губернатора Мирнской области – один из наисчастливейших людей, повстречавшихся ему с того момента, как был убит Резун.

Шахворостов до сих пор был жив. И по имеющейся у Копаева информации никто даже не проявлял к нему интереса.

Это было удивительно. Поразительно, сверхъестественно.

Умер Занкиев. Мошков умер. Дутов отдал концы. Яресько, администратор «Потсдама», жив лишь только потому, что спрятан за кулисы в начале первого акта. Так же, как и Майя.

А Шахворостов, дававший и продолжающий давать в отношении покойного Бараева и ныне здравствующего Магомедова показания, жив. И никто даже не интересуется – как ему там, в Лефортово? Не голодает ли? Не скучает? Не нужны ли ему сокамерники, вооруженные спицами и озабоченные проблемой продолжающейся жизни Шахворостова. Вообще, после таких показаний и. о. никто даже не спрашивает – а не зажился ли ты на этом свете, Шахворостов?

Удивительно. Все, кто что-то знал о Бараеве и Магомедове, мертвы. Участники этой истории ушли по одному, не хлопая дверью. Остался Яресько, но его найти трудно. Да и ищут ли? – вот в чем вопрос! Колмацкий – тот тоже неуловим, но его следствие по «кукушкам» не прятало, у Фили у самого чувство собственной опасности – позавидовать можно. Майя далеко, ее тоже достать не так просто.

Но Копаев усмехался всякий раз, когда произносил эту фразу – «нелегко достать». А Дутова в «Красной Пресне» легко было убивать? А Занкиева уводить перед самым носом следствия?

Значит, дело не в проблеме обнаружения и ликвидации, а в целесообразности данного деяния.

Странно. Очень странно. Удивительно тем, что именно Шахворостов дал наиболее яркие показания в отношении Бараева и Магомедова, как обличающие их организованно-преступную деятельность. Редкая статья УК, подтверждаемая документально и устно: «Организация преступного сообщества». Как раз по линии Копаева работенка, если учесть, что то сообщество имело задачи контролировать всю Мирнскую область.

Из протокола допроса Шахворостова П. П.:

Вопрос: Скажите, какие, по-вашему, преследовали цели упомянутые вами Магомед-Хаджи Магомедов и Руслан Бараев?

Ответ: Я, надеюсь, мои добровольные показания будут учтены при составлении вами обвинительного заключения. Я полностью готов к сотрудничеству со следствием, как гражданин. И потому заявляю прямо: сообщество, организованное Магомедовым и Бараевым, знакомыми мне лично, является преступным по сути и направлено на теневой контроль за всей экономической деятельностью Мирнской области.

И после этого Павел Павлович до

сих пор жив?

Можно было подумать, что у Магомедова, оставшегося в тоскливом одиночестве, закончился административный ресурс. Читай – возможность давать распоряжения подчиненным по причине отсутствия последних. Однако последние события с Дутовым являются утверждением, обратным этому. Людей у Магомеда-Хаджи хватит на всех, как ни кощунственно это звучит в свете его последних деяний. Значит, причина в другом. Причина в том, что умирают все, кто мог бы сказать на следствии и суде нечто большее, чем обвинить сообщество Магомедова в организации преступного сообщества.

В Рыбном переулке ему снова не повезло. Молоденький лейтенант, сидящий в кожаной тужурке на гнедом коне, смотрел на него минуты две. Потом сунул руку за пазуху, вытащил маленький и плотный прямоугольник бумаги, по фактуре напоминающий фотографию, крикнул что-то напарнику и всадил шпоры в ребра гнедого.

Он заволновался. На него двигались упругой рысью два коня, но еще более угрожающе выглядели два мента, восседавших на них как тамплиеры.

Откинув в сторону брикет мороженого, он вскочил и помчался к Варварке.

Беспрестанно оглядываясь, слыша за спиной учащающийся цокот копыт по мостовой, он вдруг вспомнил кадры из фильма с участием Высоцкого. Высоцкий играл какого-то ловеласа, которого за амурные дела преследовал Командор.

По Варварке он бежал уже галопом, потому как преследователи за его спиной взяли в карьер. Как бородавочник, убегая от леопарда, старается забраться в дебри, чтобы отобрать у врага преимущество в скорости, он стал скользить через уличные кафе, которые, по счастью, еще не успели перенести внутрь заведения. Нынче небо было чисто, в воздухе пахло приближающейся зимой, однако не было надоевшего дождя. И люди пользовались последними минутами уходящего солнца, чтобы в последний раз в этом году о нем вспомнить. Они парами, тройками и просто в одиночестве сидели за пластиковыми столиками, прихлебывали из чашек горячий кофе и млели от контраста тепла внутри и холода снаружи.

Истома изредка прерывалась молодым человеком, мчащимся меж столиков. Он сбивал стулья, проливал кофе на одежду сидящих, словом, делал все, чтобы последний теплый день уходящего года остался в их памяти как самый мерзкий.

Все было бы ничего, ему можно было просто набить морду. Но…

Но потом были кони.

Попасть под них никто не хотел. Они ворвались в теплый октябрьский день вестниками революционных погромов, хрипели раздутыми крыльями ноздрей, скалили рыжие зубы и пинали все, что находилось перед ними. Кони не умеют посещать кафе. Жрать с руки – да. Молоденькая девушка протянула на перчатке кусочек эклера гнедому, и тот всосал его, двигая губами, как пальцами, в свое нутро.

– Но-о! – сказал его наездник в форме, и конь, перевернув два стула, шаркнул пахнущим ядовитым потом боком по кожаному плащу кормилицы и зацокал дальше.

– Козел! – крикнула она, и было совершенно ясно, что относилось это не к гнедому.

В яблоках, тот оказался еще более смышленым. Он нес сержанта МВД, двигая челюстями, как жерновами. И с каждым движением его жилистых челюстей у него в пасти исчезал чудовищно дорогой букет из французских фиалок. Такие на Варварке по двадцать долларов с упаковкой. Нет, наверное, большей обиды, чем настоять на встрече с пассией, разориться на цветы и кофе, видеть ее, приближающуюся, и после стать свидетелем того, как обе чашки проливаются на твои брюки, а скачущий к горизонту конь мента сжирает твой, еще не подаренный букет.