Дикие
Шрифт:
– Как ты, Маркус? – спросила, снова вставая на ноги, начиная вышагивать вдоль окон.
Он хмыкнул.
– Как проигравший. Это мерзкое ощущение, Крис. Невероятно мерзкое. Полное бессилие и беспомощность, чувство вины, непонимание, а главное - невозможность что-нибудь изменить. А знаешь, что самое смешное: у меня даже злиться на себя нормально не получается, потому что нога все еще не срослась и я под седативными. Они словно отгородили от меня мою же злость. То есть я знаю, я понимаю, что она там, должна быть там, но не ощущаю ее в полной мере.
– Я могу тебе чем-то помочь?
– Мы… есть шанс,
– Только ответь честно.
Честно… Честный ответ склеивал мне челюсти.
– Я очень хочу, очень на это надеюсь, Марк. Я дорожу тобой.
– Крис… - он запнулся, на заднем фоне послышались чьи-то голоса, какой-то шум. – Я тоже дорожу тобой, Головастик, и мне кажется, что я был не прав.
Голоса стали отчетливее, шум тоже. Времени оставалось совсем мало.
– Мы оба запутались.
– Да.
В трубке повисла тишина. Несколько бесконечных секунд полной тишины, как вакуум, как пустота. Вот как, оказывается, она звучит. А потом глаза наполнились слезами и в мир вернулись звуки: шум ветра, чьи-то голоса у Маркуса, гудение дома. Здесь всегда гудит, на пятидесятом этаже, пусть и тихо. Может, для нас еще не все потеряно?
– Пока, Марк, я позвоню еще, - прошептала, понимая, что ему пора, слыша, как кто-то окликает оборотня.
– Пока, Крис, я буду ждать звонка.
Я повесила трубку и позорно разревелась. Стояла и только и успевала, что вытирать сопли рукавом рубашки. Мне нужны были эти слезы, необходимы. Я не оплакивала нашу дружбу с Марком, я плакала от облегчения, и дрожащими руками набирала сообщение Артуру. Простая, короткая фраза: «Позвони мне». Потому что трубку он все еще не брал.
Успокоиться получилось только через пятнадцать минут. Я вошла в гостиную и застыла. Воняло отбеливателем.
Едва заметный, но от этого не менее мерзкий запах. Из-за него невыносимо чесалось в носу, из-за него зудела кожа, из-за него волоски на затылке встали дыбом и заледенели кончики пальцев. Волчица отчаянно задергалась, заскреблась внутри.
Так пахла опасность.
Страх сжал горло, взгляд наткнулся на валяющегося у открытых дверей лифта Августа, на Тома, тоже без сознания, с неестественно подвернутой ногой и пятном кофе на штанине.
Я попятилась назад, оглядываясь в поисках Сэм, принюхиваясь, не решаясь позвать девушку. Но понять, где она, я так и не смогла. Отбеливатель забивал все.
Если доберусь до лестницы, смогу закрыться в спальне… Или лучше все-таки в ванную?
Я крепче сжала в руке мобильник, еще раз огляделась.
В ванную. В гостевую ванную, она ближе.
Я вжалась спиной в стену, все еще не решаясь звать Саманту, не решаясь даже дышать, отвести взгляд. Тело напряглось, усилились обоняние и слух, на руках начали медленно появляться когти.
Шорох донесся с лестницы на второй этаж, и я метнулась в сторону ванной, больше не обращая внимания на осторожность. Вот только когда пальцы сжались на ручке двери, затылок разорвала боль, и я провалилась во тьму.
Чертов отбеливатель.
Темнота отступала неохотно, словно никак не могла выбрать отпускать меня или нет. Голова гудела, во рту было сухо, как в пустыне,
и… и я почти не чувствовала внутри себя зверя. Волчица будто спала, будто была отделена от меня прозрачным, но толстым стеклом в каплях дождя.Ладно, я жива, а поэтому спасибо тебе, Господи, за маленькие радости.
Ноги и тело получилось собрать в кучу попытки с третей, а когда голова наконец-то перестала кружиться, я более или менее осмысленно огляделась.
Трейлер, серьезно?
Старый, очень грязный трейлер. Явно не на ходу. Прямо над головой – обмотанный изолентой, пожелтевший от времени и явно отживший свое кондиционер, напротив - чугунная плита, труба от которой исчезала в открытом окне, на полу - вспученный линолеум, какие-то тряпки, коробки из-под китайской еды, пластиковые бутылки, жестянки, бутылки из-под пива, в углу над раковиной летала муха, на окне там же сидела другая. Серые от пыли и времени жалюзи на окнах мешали рассмотреть улицу, единственное, что удалось понять, уже стемнело, и, судя по всему, давно.
А я лежала на продавленном, воняющем пылью диване, чьи вылезшие пружины впивались в ребра, и была связана. Не просто связана – браслеты наручников впивались в кожу запястий и щиколоток до крови.
И руки уже затекли.
Я попробовала приподняться, и диван истошно и жалобно застонал подо мной, заскрипел ржавыми пружинами, словно просил оставить его в покое.
Ну а кому сейчас легко?
Правда, стоило только сесть, как закружилась голова, затошнило так сильно, что пришлось задержать дыхание, кожу на затылке тянуло.
Я еще раз огляделась и прислушалась, пытаясь понять, насколько велики мои шансы выбраться. Голосов слышно снаружи не было. Там вообще стояла подозрительная тишина, только откуда-то издалека доносился едва различимый шум мотора.
Интересно все-таки, сколько я провалялась?
Мысли ворочались медленно, с большим трудом, будто увязали в сиропе, в растаявшей на солнце жвачке. Отсутствие звуков напрягало.
Где, черт возьми, тот, точнее та, кто огрел меня по башке и притащил сюда? И, главное, куда именно «сюда»? И что она сделала с моей волчицей?
И словно в ответ на мои вопросы дверь трейлера отворилась, и Саманта замерла в дверном проеме. Смотрела на меня и улыбалась. Нехорошей, нервирующей улыбкой, слишком довольной. Всегда аккуратно убранные в хвост или пучок волосы сейчас в беспорядке были рассыпаны по плечам, руки больше не дрожали, у нее даже румянец появился на щеках.
– Ты провалялась дольше, чем я планировала, - поджала волчица губы, оглядывая меня с ног до головы.
– Как будто это моя вина, - поморщилась в ответ. Голос звучал примерно так же, как я себя ощущала: скрипел, как трухлявое дерево.
– Засчитано, - отозвалась весело волчица. – Я и правда не рассчитала силу. Но этот тупой кусок мяса меня так взбесил, что я просто перестала себя контролировать.
Она явно была в приподнятом настроении, аж светилась вся. А вот про мой энтузиазм такого сказать я не могла. Я наблюдала за тем, как девушка все-таки вошла внутрь, оперлась о ту самую печку, сложила руки на груди. Улыбка с губ не пропадала, глаза лихорадочно блестели, нездорово.
– А тупой кусок мяса – это…
– Август, - веселье на миг сменилось удивлением. – Кто еще это мог быть? Не слабак же Том.