День Гнева
Шрифт:
Но вот ветер стал ещё холоднее, пронизывая до костей ледяной дланью, заставляя каждого трястись от дикого мороза, совершенно неестественного для этих краёв. Ледяные ветровые потоки терзают город силой, которая спокойно качает деревья до страшного треска и хладностью, доводящей до онемения открытые участки тела.
Такова стала погода в некогда благополучных и тёплых краях, после Континентального Раздора и Великой Европейской Ночи. Бесконечные выбросы в атмосферу опасных и загрязняющих веществ, испытания с климатическим оружием и просто свинское отношение к природе стало громким эхом, которое сейчас напевает погодным безумием.
Однако какова бы не была погода на улице, за толстыми стенами крепкого здания она даже и не чувствуется.
В камерное помещение не проникает ни единого потока порывистого и холодного ветра. Но и тёплой камеру не назовёшь, скорее сносной и приемлемой для того, чтобы продержать там пару человек несколько часов.
Посреди белых стен в маленьком помещении камеры, на лавочках из чёрного пластика сидят два человека. В подвале исполинского тридцатиэтажного здания, которое отдавалось тому, что можно назвать полицией и судом, всего два десятка камер. Но большего и не нужно, ибо редко когда выдаётся момент содержать преступника на время судебного разбирательства. Очень редко.
В совсем небольшой камере, по размерам походящей скорее на небольшую кладовку, сидят два человека, дожидаясь незавидной участи. Тут всё залито ярким светом, исходящим от панельных ламп на потолке, поэтому отлично просматривается каждый уголок, каждый сантиметр и прекрасно видно, кто сидит. Мужчина средних лет с грубыми чертами лица — широкий нос, тяжёлый взгляд, хмурые брови, машистый подбородок и в придачу со шрамом на губах. Чёрные нестриженые волосы небрежно лежат на голове и отсвечивают серебристым сиянием лёгкой сединой. На его теле покоится серо-блестящий плащ, грязные штаны, кожаная майка и сапоги до колен, утянутые шнурками.
В такой же одежде, положив голову на плечо парню, сидит рядом и девушка. Её роскошные длинные волосы, чуть завиты, волнами ложатся на грудь и плечи. Лик девушки прекрасен, даже несмотря на то, что макияж практически стёрт, а на лицо спешит лечь маска усталости и печали. Выразительные глаза, отливающие обворожительным оливковым оттенком, аккуратный носик и тонкие чуть бледные губы, щёки, покрытые парочкой ссадин — всё это угнетающе отягощают эмоции уныния и страха перед неминуемым наказанием.
В такой близости Маритон ощущает лёгкий, остаточный аромат от духов, который всё так же приятен. Волосы девушки веют эфемерно-малиновым мотивом и вкупе с уходящим благоуханием розы они создают приятный фон в камере, позволяя парню, насладится ансамблем приятных призрачных запахов.
— Что ж, вот и спелись, — мрачный голос Анны лёг на душу мужчины тяжёлой гирей. — Недолго я зрела истину.
— Подожди, может всё ещё будет хорошо, — пытается успокоить девушку Маритон. — Я не думаю, что всё закончиться очень тяжко.
— Скажи честно, ведь у нас нет шансов?
— Анна, — возмутился Маритон. — Что ты такое говоришь? Мы ещё будем жить. Будем радоваться каждому дню.
Глаза прекрасной особы устремились на белую стальную дверь, повернув голову направо, убрав голову с плеча напарника. Несмотря на довольную обыденность двери, она выглядит устрашающе и давяще.
— Вот когда эта дверь откроется, с нами ничего хорошего не случится.
— Всё будет в порядке, ангел мой, — Маритон всё так же напрасно пытается успокоить возлюбленную. — Знаешь, когда выберемся, обещаю, сделаю всё, чтобы мы вылезли из тюрьмы.
— Ты про этот изолятор или о стране? — шутливо вопросила девушка.
— Про всё, — улыбнулся мужчина. — Про всё…
— И куда бы ты хотел убежать отсюда?
Маритон задумался. Живя ещё во времена, когда не была построена темница душ под названием «Аурэлянская Информократия», а сам Аккамулярий был мальчонкой, можно встретить неисчислимое множество государств, которые просто поражали политическим
разнообразием, хотя и прибывали в одинаковом диктате олигархии и плутократов. Но со времён восхождения к власти Апостолов вся информация о других странах перестала поступать в массы, так как «может отвратить сознание народа от любви и почитания собственных Государственных Систем, что чревато его оскудением», как утверждают сами Апостолы. И всё-таки Маритон помнит одну страну, которую запомнил во времена путешествий с родителями.— Знаешь, душа моя, я бы скрылся на севере, в горах, которыми правит Альпийско-Северо-Итальянская Республика, — в глазах промелькнул свет давней ностальгии по ушедшим временам.
— А что это за край?
— Он простёрся на севере и граничит с нашим гнилым государством. Это детище древнего и очень влиятельного движения «Лига Севера», которая во времена Великой Европейской Ночи смогла добиться независимости. — Чуть вдохновенно отвечает Маритон. — Это самый настоящий край свободы и воли. Я был там, вместе с матерью и отцом.
— Отец и мать? — удивилась напарница. — Они у тебя были?
— Да. Я один из тех, кто застал времена, которые тут называют «варварскими». Был с ними… до тех пор, когда нас не разделили, «во имя будущей социальной стабильности».
— А почему ты мне об этом не рассказывал?
— Прости, тяжело вспоминать. Когда власть перешла к «умственной элите», наверху посчитали, что моя тяга к родителям губительна и препятствует нужному развитию. Нас разделили и отправили их на границу жить. Мне тогда было меньше десяти лет, но тот момент я запомнил на всю жизнь.
— Стой, не вспоминай дальше. — Девушка склонила голову и снова легла на плечо Маритона, прижалась к мужчине, как котёнок, который ищет теплоты, томно попросив. — Лучше расскажи мне про тот свободный край.
— Да что рассказывать. Там люди могут говорить, о чём захотят, не опасаясь рабства. Если захотят, то могут выйти на митинг и потребовать от власти то, что сочтут нужным. Там люди живут в семьях и не боятся, что за проявление любви их отправят в тюрьму. — Сухое перечисление фактов неожиданно перешло в акт восхищения. — А какие там города, Анна. Перед Альпами, это горы такие, стоят могущественные и изумительные мегаполисы. А в самих горах есть вырезанные прямо в скалах целые города, с многотысячным населением. Все люди радушны и добры, потому что чувствуют себя свободными. Там нет програманнств, вместо него гражданство.
— Как же так? — удивление дамы не знает предела. — А как у них распределяются права и обязанности?
— У них никого распределения. У всех права одни и обязанности тоже. Они все есть в конституции.
— Действительно, чудесный край, — тепло констатирует девушка и прижимается к парню ещё чуть сильнее, словно пытаясь зарыться в нём, как домашняя кошка, ищущая надёжного любящего плеча и защиты.
Маритон кладёт на плечо девушку грузную руку и обнимает её, даря теплоту и хоть какую-то заботу. Аккамулярий прекрасно знает работу Системы по Вынесению Судебных Решений и от неё далеко не в восторге. Полностью подавленный, не имеющий прав, суд, представляющий собой лишь подчинённую структуру Полиции по Выслеживанию Вирусных Членов Общества (ПпВВЧО). Так как «суд должен осуждать всякое проявление неподчинения Государственным Системам, он становится, подчинён ПпВВЧО, так как данная Полиция способна направить судейскую волю в правильное русло», как повествует одна из бесчисленных государственно-образующих директив. Можно ещё удивляться, как суд вообще оставили, ибо большинство полномочий, по решению судьбы попавшихся на преступлении лежит на Системе Общественного Порядка, то есть полиции. Так как доказательства вины железные, как уверяют сами полицейские, нужда в судебной системе практически отпала, кроме тех моментов, где нужно поддержать фикцию справедливого разбирательства, чтобы не будоражить просвещённую общественность излишней суровостью карательных структур.