День Гнева
Шрифт:
Его грубый и небрежный лик отмечен парой шрамов, говорящих о выслуге парня перед системой, которая предала его, уничтожив то, что можно назвать душой. И психическое здоровье опрокинуто в бездну ни капиталистическим и промышленным сумасшествием, ни смертельным воздействием древнего оружия. Его душа разбита на мельчайшие кусочки безжизненной общественной системой, возомнившей себя выше Бога, за что и поплатится, в будущем. Кто-то решил, что души должны быть запрограммированы так, как того хотят безжалостные повелители, но мужчина взбунтовался против такого положения дел и его тихий, скрытый мятеж привёл к печальному исходу, который позже обозначен в имперских священных книгах, как «Ночь горьких слёз». И за произвольный мятеж его лишили самого дорого, что можно найти посреди идейной сумасбродности тяжелобольного мира. Заставили смотреть на то, как в ярком вихре сжигающих частиц сгорело то, что было дороже мира. Информакратия забрала его любовь, лишила возможности
Металлическая рука мужчины, собранная по образцу грубой технологий и более походящая на аляповатый и несуразный протез, такой же холодный и грубый, как внешность мужчины, касается шрамов — длинная полоса на правой щеке, идущая через губы, вороша их и снисходящая к подбородку. Но тут же пальцы, сияющие в лучах яркого солнца и отбрасывающие световые зайчики по салону легкового автомобиля, перемещаются на левую щеку и касаются безжизненным железом новой, свежей царапины, обработанной йодом. По коже, там, где пробивается щетина, присутствие являет растерзанный и тонкий участок плоти, по которому словно прошлись ножом, наотмашь.
И как только слабые и рассеянные осязательные рецепторы передали к мозгу информацию, кажущуюся отдалённой, мало восприимчивой, практически не чувствительной из-за архаичности систем, о ране — что она имеется и каков её объём, душа парня в сию же секунду наполнилась горьким соком тоски и боли, ибо память взорвалась воспоминаниями о том, когда и как она получена. Мужчина запрокидывает косматую и немытую голову на грязную и изодранную серую обивку кресла машины, закрывая глаз, и память вытаскивает печальные картины произошедшего, что ещё сильнее вгоняет в беспросветную тоску. Образ прекрасного высокотехнологичного города, где высокие и стремящиеся к поднебесью здания, истинные небоскрёбы эпохи постапокалипсиса, окутанные голубоватым сиянием сотен диодов и подсветки, обнаруживает собой не признак развитого общества, а государства-тюрьмы, где преступлением называется невинное и безвредное влечение к другому человеку. Образ сияющего города дополняется саваном дождя, подобный холодной и призрачной руке, накрывающей обречённое поселение. Парень вспоминает, что тогда он был не один. «Кортеж» — тюремный конвои им составляли полумеханические воины в алых плащах, делящие тело пополам с механизмами, однако их предводитель — высокий человек в белых одеждах, трепещущихся на холодном ветру. Его лицо всегда холодно и безжизненно, как будто высечено из камня, а душа… у главаря всей шайки её давно нет, она утеряна. Но рядом с ним идёт куда более важный человек — высокая стройная девушка. Она боялась, но в момент, когда проникновенная и восхитительная дама вышла на исполнение приговора под неумолимое рыдание небес, всякий страх отступил от её трепетной души. Самые мучительные секунды жизни мужчины стали одновременно и одними из радостных. Даже несмотря на громкое бренчание двигателя, мужчина помнит, как немузыкальную, но берущую за душу и усиливающую психический момент барабанную дробь, которую отбивал дождь об стекло-плитку. Девушка без страха шла навстречу своей смерти, в объятия забвения. Парень помнит её как сейчас, ибо образы девушки вкрапились в подсознание пером горя и боли. Черты тела и души, они и запоминающиеся и слишком милы, невинны для проклятой системы, отчего потеря кажется невосполнимой. Это лёгкий и приятный характер, где небольшая толика игривости разбавлена строгостью и преданностью делу, которое и погубило бедную девушку; это выразительные оливковые глаза, заглядывающие прямиком в душу и не дающие сна по ночам; это утончённые черты и контуры лица, чуть островатые, но в меру, больше приятные и чуть строгие; это смольный волос, чуть витиеватый, собранный в локоны ближе к кончикам; это подтянутая стройная фигура, облачённая в серое блестящее пальто, чёрные кожаные брюки, сапоги. Но вот в памяти образы обворожительной девушки сменяются на очертания высоких ворот и площади, которая стала плахой для влюблённых. Приятные воспоминания и ощущения от скоротечного поцелуя заставляют вспомнить лёгкий аромат духов девушки, но может это и обонятельная галлюцинация, вызванная стрессом и депрессией. Но внезапно
— Маритон! — раздаётся приятный мужской голос на весь салон автомобиля, не способные вырвать мужчину из внутренних размышлений. И внезапно весь каскад воспоминаний сотрясает обращение:
«Маритон» — проговаривает внутри себя парень, словно это слово, набор букв и слов, пришло из другой жизни, несоизмеримо далёкой и потерянной. Имя из прошлой жизни, где ещё была возможность получить счастье, до момента, когда его лишили этого шанса. И «Анна» — то же имя, вышедшее из моментов прошедшего бытия, где и осталась душа, не в силах обратиться к реальности и её вызовам. «Анна» — имя человека, некогда что-то значащего для мужчины, а ныне — символ разбитой воли, горечи и безумия, медленного пожирающего то, что осталось от души. И вернувшись к стройной нити воспоминаний, собранной из мириад моментов, парень приходит к печальному исходу,
когда на плахе казнили девушку и его возможное будущее счастье. В ушах стоит звонкий приказ, становящийся одномоментно и роком, а по щеке, уже в реальности из единственно живого ока потекла горячая слеза. Яркая вспышка десятков орудий, высвободивших адскую энергию сумасшедших температур, превративших бледную, но приятную кожу Анны в пепел, и стерев образ этого человека из реальности, а безумная рука системного правосудия стёрла её бытия. Мужчина рад погибнуть вместо той девушки, но власть, прогнившая в своей лживой праведности, решила иначе и теперь Маритон вынужден нести груз, несравнимый по тяжести с тысячью печалями и ставший символом уходящего мира и предзнаменованием мук рождения новой эпохи для южного средиземноморья — эпохи креста и меча.— Маритон, — уже спокойнее зазвучало обращение, голос водителя наполнен спокойствием и пониманием. — Что случилось? Почему ты стал так мрачен?
Мужчина поворачивает лик влево и смотрит на того, кто рядом с ним, перед тем, как дать ответ или вообще промолчать. Подтянутый парень, с худощавым лицом на котором растёт небрежная бородка, идущая по всей челюсти, как грязный чёрный мох. Сальные волосы водителя падают на его плечи и чуть сияют на солнце, бьющее прямо в лобовое стекло, что говорит о долгой не ухоженности. Взгляд серых, как металл, очей направлен далеко вперёд, смотря на километры вдаль по прямой дороге. Тело худощавого мужчины покрывает чёрный, штопанный повсюду балахон, отдалённо напоминающий церковное одеяние — только кусок чёрной ткани, с рукавами, утянутый на животе старым ветхим пояском.
— Я? — сложив руки на коленях, переспрашивает мужчина, как будто только что выбрался из прострации.
— Ну а кто же ещё, — с лёгкой улыбкой на сухих, выжженных усталостью и чудовищным образом жизни, губах молвит парень и живо продолжает, но, не отбирая внимания от дороги. — Ты лучше посмотри в окно. Там такая красота, такие поля. Они, наверное, последние на всех Апеннинах и больше ты такой радости для души не найдёшь. Скажи честно, разве ты когда-нибудь видел такие луга?
— Да, — слышится безжизненный ответ. — Но это было давно. Очень.
— Может, скажешь когда? Хоть что-то будем про тебя знать, а не только, что ты нам помогаешь.
Мужчина лишь отвесил безжизненный взгляд на человека, считавшего себя священником. Рука парня опустилась в карман штанин, а левой конечностью человек поправил дырявую майку из кожи.
— Не помню точно, — хмуро и хладно твердит Маритон, сложив руки на груди, так и не найдя в кармане нужной вещицы. — Я помню цветастые луга на севере, там, где сейчас живёт детище Лиги Севера. Они такие же яркие и прекрасные, как это. — Безрадостно говорит о столь изумительном природном явлении мужчина. — Я был там, когда ещё жили мои родители. Ох, как же давно это произошло.
Водитель, устремив взгляд на дорогу, которая начинает заворачивать на юг, протягивает правую руку к исцарапанному и помятому бардачку и грязными пальцами отпирает его и копошится в нём, вороша различный хлам — гвозди, тряпки, колпачки, скрепки, какие-то склянки. Но вот его пальцы хватаются за что-то тонкое и лёгкое, что подмечает следовательским взглядом Маритон.
— Нельзя ли окно открыть, Флорентин? — вопрошает малоразговорчивый парень.
— Можешь попробовать, — с усмешкой отвечает священник. — Не думаю, что это у тебя получится.
Бывший слуга, програманнин Аурэлянской Информакратии, достаёт до кнопки, которая отвечает за движение стекла, но старые механизмы эпохального серебристого автомобиля противятся, не хотят впускать свежий воздух со стороны Маритона, которому одного открытого окна мало. Мужчина сжимает пальцы в кулак и бьёт по участку двери и ещё раз жмёт. Несчастное устройство так же противится, за что снова получает удар. И уже тогда решается начать работать и опускает окно.
Флорентин Антинори бросает лишь мимолётный взгляд на парня, но видит в нём оплот отчаяния и боли, перетекающие в свирепость, которую он стал вымещать на бедной кнопки.
— Сколько злобы, — выдохнул священник, сделал серьёзное лицо, и протянул небольшую бумажку. — Скажи, это она причина того, что пару дней назад мы нашли тебя под дождём, всего израненного и обессилевшего?
Маритон хватается за маленький листок и вглядывается в безумно удивительное сочетание красок, пролитых на полотно и являющих красивое изображение черноволосой девушки, подтянутой и стройной, с зелёными глазами на фоне широкой картины, изображающей лес, краски которой доносят до смотрящего ощущение аромата ели и свежести.
— Откуда!?
— Ты её выронил, когда нам помогал грузить машины. Я её нашел, но всё забывал отдать. Но скажи, пожалуйста, это из-за неё ты себя ведёшь как разбитый и потерянный человек.
Маритон не роняет ни звука. Он молчит, обдумывая, что может сказать человеку, которому обязан хотя бы тем, что пастырь пары десятков человек даровал ему смысл дальнейшего существования, наградил работой, которая поддерживает теплящуюся жизнь.
— Да, — чугунно отвечает Маритон, не придумывая более изящных слов.