Далекий выстрел
Шрифт:
— Да что ж там запрятано?
Куцый, словно не слышит вопроса, задумчиво смотрит на воду. И снова встает перед его глазами одному ему известная картина.
Темная осенняя ночь сорок третьего года. Вздрагивает от тяжелых взрывов земля. Третью осень идут бои на одном рубеже. Целые сутки мелко сеет колючий дождь. В единственном оконце сторожки время от времени вспыхивают отсветы далекого пламени, словно зарницы.
Немецкий танкист стоит на пороге избушки, щурится на свет тусклой лампы, недоверчиво ощупывает глазами Куцего, через каждую минуту спрашивает одно и то же:
— Партизан?
Куцый
— Партизан, найн? — опять спрашивает он, тревожно озираясь.
— Нет, — отвечает Куцый, боясь даже пошевельнуться под дулом пистолета. И совсем не знает он, что в это время деревянные балки нового моста через Пыршу подтачивает тонкая пилка. «Жик-жик… Жик-жик…» — ведет она ночной разговор с мостом. Это партизаны стараются.
— Документ! — требует танкист.
Куцый протягивает засаленную гербовую бумагу. Ее выдал ему фашистский комендант. В ней, между прочим, сказано, что Леонтий Тучин до войны бежал из большевистской ссылки и теперь содействует германским властям в борьбе с партизанами.
Бумага очень пригодилась. Каждый раз показывает ее Куцый проезжающим или проходящим немецким солдатам.
Танкист читает документ, вертит его в руках, тревожно поглядывая в темные углы сторожки, потом прячет в карман и хмуро картавит по-русски:
— Карашо…
Затем тычет себя в грудь, повторяя:
— Улих… Улих… Улих…
Назвав себя, он настойчиво твердит:
— Улих, понимай?
Куцый растерянно пожимает плечами.
— Улих! Не понимай?! — удивляется и сердится танкист.
Куцый испуганно смотрит на него. Он и в самом деле не понимает, что от него требует этот Улих.
А фашиста бесит то, что Куцый о нем не слышал.
— Варум не понимай?! — орет он, надвигаясь и грозя пистолетом.
— Улих аллее понимай! Ты есть швайн! Hinaus! Weg! — показывает он гневно на дверь, выгоняя бакенщика прочь из его сторожки. «Улих сам будет тут спать. Сейчас подойдут его товарищи».
— Ош-шен многа. Цу филь!
Но Улих хитрит. Ночь пугает его. И в душе он проклинает этот глухой северный край. Он совсем один сегодня. Другое дело, когда товарищей много. А теперь лишь бы дождаться рассвета. Притаиться в лесной глуши и дождаться…
Куцый вымаливает разрешение остаться под крышей. На улице холодно. На улице дождь.
Подумав, Улих разрешает остаться под крышей. Только под крышей, но не в сторожке.
Куцый благодарно кланяется, собираясь лезть на чердак. Стара, дырява крыша, но все-таки крыша…
Улих вышел, заглушил мотор. Танк устало утих. Солдат вернулся в сторожку. В руках у него снаряд, похожий на узкий длинный медный стакан. Он показывает бакенщику снаряд и бормочет:
— Партизан капут, канут!..
— Понятно. — Куцый, покряхтывая, залезает на чердак.
В щель, меж потолочин, на чердак пробивается слабый штришок света.
Немец заперся, сидит за столом, держит перед собой снаряд, пугливо посматривает на черное оконце и прислушивается. Бакенщику хорошо это видно сверху, в щель на потолке.
Он видит, как танкист вдруг отвинчивает головку снаряда. Теперь уже перед ним и вправду не снаряд, а медный стакан. Улих опрокидывает его, и по столу рассыпаются яркие блестящие предметы. Куцый затаил дыхание: не порох в снаряде — золото!Танкист воровато пересчитывает кольца, зубные коронки, серьги, старинные монеты. Потом достает из внутреннего кармана брошь с драгоценными камнями, внимательно рассматривает ее и неторопливо завертывает в бумагу, ту самую «бумагу», которую он отобрал у Куцего.
«Что ж ты делаешь!» — хочется крикнуть Куцему, но он молчит.
Завернув брошь, Улих присоединяет ее к остальным драгоценностям, прячет в медную гильзу снаряда, закладывает ватой. Бронебойная головка снаряда становится на свое место.
«Вот так штука!» — ошеломленный, замер бакенщик на чердаке. Смотрит сверху на гитлеровца и с трудом сдерживает взволнованное дыхание. «Пристукнуть бы теперь его! И золотишко бы взял, и документ вернул».
А Улих вынул нож с многочисленными приборчиками, открыл граненое шильце и что-то ковыряет острием на медном стакане.
«Метит», — догадывается Куцый.
Танкист увлекся работой. На столе перед ним — парабеллум.
«Подкрасться, схватить парабеллум!..» Но едва Куцый пошевелился на чердаке, танкист тотчас вскинул голову, схватился за пистолет…
Фашист не заснул ни на минуту. Не спал и Куцый.
На рассвете танк, зарычав, уполз. Но уполз недалеко. Обломился под ним подпиленный деревянный мост. И упал танк в быструю Пыршу. Не быструю, а бешеную в этой горловине…
Куцый метался по сторожке, не зная, что делать. Ведь без «бумаги» теперь житья не будет.
«Может быть, удастся переждать в сторожке, гитлеровцев уже повсюду теснят… Но придут свои, достанут танк, найдут документ… Что тогда?» Отчаянье охватывает Куцего.
Под вечер дверь тихонечко приоткрылась, и один за другим вошли трое людей в ватниках, с автоматами в руках.
Самый старший партизан сказал:
— Я — Милорадов. Слышал?
— Как не слышать, — признался Куцый, — тебя все знают…
— А слышал, что мы фашистский танк в Пыршу скинули? Угадал как раз в самую банку, скатился под Каменный Зуб! После войны водолазам будет работка… А пока надо поскорее сообщить в штаб…
Высокий, с белыми колечками волос, выбивающимися из-под кубанки, молодой партизан достал портсигар с махоркой, угостил.
В это время за окном раздался выстрел.
Партизаны поспешно ушли.
Потом прибежали гитлеровцы.
— Где партизан?.. Где партизан?!
— Ушли, — махнул рукой Куцый. — Я не партизан…
Что было дальше, — он не помнит. Очнулся уже в каменном подвале. Его допрашивали, били, а потом отправили в лагерь.
В плену он часто думал о танке. Видимо, очень важная птица был этот Улих, коль тогда гитлеровцы, словно с ума посходили, весь лес обшарили в поисках танка и партизанской группы Милорадова. Впрочем, уже в лагере Куцый узнал позднее, будто партизаны пойманы и расстреляны, а сам Милорадов повешен.