Далекий выстрел
Шрифт:
Ленька растерянно смотрит на автомат. Он никогда не стрелял, даже из простого ружья. Вот его, Ленькин, отец пострелял за свою жизнь!..
Мальчик даже зажмурился от волнения, не может поверить себе, что все это происходит не во сне. Ведь он так мечтает научиться метко стрелять!
Был Ленькин отец известный охотник. Никто в Тамборе, да и в ближайших других деревнях, не мог сравниться с ним в меткости. На областных и даже республиканских стрельбах он был одним из лучших стрелков. Ленька смутно помнит, как отец приезжал из большого города с покупками, как рады были его возвращению все дома, как поздравляли его с успехами односельчане… А на войне Ленькин отец
— Ну, что задумался? — посмеивается Куцый. — Понимаю. Хочешь стрельнуть, а не умеешь. Так? Так. Будем дружить, научу. Могу даже ружье тебе купить… Я тут тебе еще тако-ое покажу, ахнешь!
Вдруг улыбка сходит с его лица. Он недоверчиво смотрит мальчику в глаза:
— А верно, что не проболтаешься, а?
— Вот честное слово!
— Простому не верю. Дай пионерское.
— Честное пионерское… — лепечет Ленька.
— Ну, вот это другое дело. Смотри, Ленок… Нельзя про автомат никому болтать — обоим нам влетит. Ведь я тебя, стрелять надумал выучить…
— Стрелять?! — у Леньки захватило дух.
— Ага. Могу снайпером сделать. Хошь? Факт, хошь, вижу. Только погоди мал-маля. Вот кое-какие дела закончим, тогда стрелять будем. Выучишься, век благодарить будешь.
Куцый закуривает, положив автомат рядом с Ленькой.
— Ты, конечно, подумал, — продолжает он, — почему я не сдал оружие. Подумал? А вот почему: был я, Ленок, партизаном. Дали мне добрые люди оружие и научили стрелять врага… И вот однажды добыл я себе в бою с фашистом новый автомат. Вот этот самый. — Куцый гладит вороненый ствол и вздыхает. — Сколь я прошел с ним вместе, сколь отвоевал… И теперича никак не могу расстаться. Замест брата али сына он мне. Понял?
— Понял, — взволнованно отвечает Ленька.
— Вот и жалко отдавать. Но все-таки придется. Думаю как-то раз: обучить бы хоть какого дельного мальца стрелять из этого оружия, а потом уж и сдать. Присматривался к ребятам, узнал, что твой папаня был снайпером отменным… вот и остановился на тебе. Вижу, ты самый честный и самый смелый. Хорошо тебе будет, когда, скажем, случится война. Ты уже стрелок настоящий. Спросят, кто тебя обучил? Леонтий Михайлыч, скажешь. А как войны не будет, в армию все одно возьмут служить, лучшим солдатом станешь с первого же дня. Почему? Потому как автоматом владеешь. У меня и ружье есть. Я вначале-то из него тебя стрельбе обучу. Это проще. Эй, Параня, готово ли? — вдруг спрашивает он.
— Пожалте.
На столе жареная рыбина, облитая маслом, пахнущая жареным луком. Ленька от волнения даже не узнал своего вчерашнего налима. Толстыми ломтями нарезан хлеб. В тарелке — соленые волнушки. Посередине стола бутылка водки и две рюмки: одна большая, другая маленькая. Куцый наливает сначала большую, потом подмигивает Леньке и наливает маленькую. Ленька густо краснеет, невнятно бормочет:
— Не умею я, дядь Леонтий. Никогда не пробовал.
— А ты попробуй, не бойся, — смеется Куцый. — Разом проглоти, и все тут.
Ленька поднимает рюмку, вдыхает в себя воздух, словно собирается нырять, и льет водку в рот. Глотает, но поперхнулся и закашлялся, крутит головой.
— Ничего, ничего! — восклицает Куцый. — Эй, Параня, гляди-ко! Умеет! Ай да ты, ай да я, ай да мы с тобой!
Он берет кусок рыбины, кладет Леньке в тарелку. Тычет вилкой в соленые грибы, поучает:
— Вначале, как выпил, грибком закусывай, грибком.
После
завтрака, который показался Леньке невероятно долгим, Куцый берет какие-то шнуры с крючками, два сачка, жерлицу, вставные уключины. Леньке дает нести весла и сплетенный из ивовых прутьев садок.— Айда за жерехами!
Спускаются с обрыва. Пырша здесь намного уже, чем у деревни. Течение сильное, вода так и рябит, так и крутит вьюнками.
Бросив все в лодку. Куцый говорит:
— Сейчас так помчим, как все равно на самом быстроходном катере. Смотри, не качай лодку, сиди смирно…
Отталкивается от берега. Течение тотчас подхватывает дощаник. Ленька сидит на перекладине, завороженно смотрит вперед. В голове туманится, все как будто происходит во сне. Хорошо с Леонтием Михайловичем. Страшновато, правда, но хорошо!
Течение заметно усиливается. Лодка стремительно мчит вперед. Река все глубже зарывается в берега, словно хочет уйти под землю. Берега обрывистые, каменистые, безлюдные. Огромные глыбины висят над водой. Кажется, вот-вот оборвутся и упадут, придавят лодку, запрудят реку.
— Э-гей, берегись! — предупреждает Куцый, глядя куда-то вначале вверх, а потом прямо перед собой, мимо Леньки. — Только не шевелись, смотри… Вдвоем тут я еще ни с кем не ездил…
Ленька с замиранием сердца смотрит вперед. Над рекою, которая становится настолько узкой, что, кажется, ее можно перепрыгнуть, нависли огромнейшие гранитные глыбины. Особенно с одной стороны угрожающе висит такая махина, что у Леньки невольно сжимается сердце. Вода клокочет, бешено катится прямо под эту махину. От страха Ленька втягивает голову, сгибается.
— Не шевелись! — орет Куцый и выставляет вперед весло.
Короткий удар дерева о камень — дощаник резко бросает в сторону…
— Проехали! Ну, перепугался?
Ленька все еще сидит, низко нагнув голову и даже чуть прижмурив глаза. У него захватило дух.
— Да ты погляди, красота какая! — улыбается Куцый, трогая его за плечо. — Ничего… Только наперво обучиться править веслом тут надо!
Ленька поднял голову, смотрит на каменную серовато-коричневую махину над Пыршей. Она удаляется и теперь уже не кажется такой страшной.
— А знаешь, — наклоняясь к нему, сообщает Куцый тихим голосом, — под этой самой скалой кое-что запрятано.
— В воде? — удивляется Ленька.
Куцый смеется:
— Чудак. А ты думал, в земле? Там земли-то нет. Голый камень.
— Верно, потому и запрятано, чтоб никто уже никогда не достал, — простодушно высказывается Ленька.
— Как это никто? — возражает Куцый. Оживленно крутит головой: — Любой, кто хорошо может плавать и нырять… Вот кабы я мог, а то ноги больные. В воду встану — судорога сводит. Ревматизм. Проклятая война наградила.
Куцый босой. Ленька с жалостью смотрит на его изуродованные ноги.
— Когда я был партизаном, все исходил тут, воюя. И знаю, что запрятано…
Он опять закуривает, хмурится, опасливо поглядывая на мальчика.
— Но ты, Ленок, никому об этом, понял?.. Даже бабе моей ни гу-гу! Она болтуха. Узнают другие, приедут, и все сами достанут, а нам с тобой — кукиш. Понял?
— Понял.
— Вот и хорошо, — успокаивается Куцый, мечтательно продолжает: — Мы сами попробуем все оттуда вынуть. И как вынем, — тогда людям сообщим. Об нас с тобой во всех газетах писать будут. Портреты наши, может, напечатают. Прославимся!.. Ну и себе, конечно, кое-что возьмем. А остальное — государству сдадим, как и положено поступать советским людям. Наградят нас грамотами или еще чем. Вот попомни мои слова — наградят.