Чтение онлайн

Хромому казалось, что он сдохнет ночью, но он не сдох.

Пришло утро, и он увидел мутный уличный свет возле лестницы.

Длиннохвостые крысы спрятались.

Стало легче. Не так жарко.

Он лежал на одеяле, все время кашлял и крыл матом свой кашель после каждого приступа. Губы потрескались, и он хотел пить. У него все болело, все тело, и глаза тоже. Это грипп. Он знает. У него тридцать восемь, если не больше.

Ночью здесь были черти и было жарко.

Они были с рогами и шерстью. Они прыгали рядом и что-то по своему пели, с треском и искрами жгли доски, пялясь на него страшно, а он в это время будто стал долбаной куклой: все ватное, а голова каменная, не поднимешь ее, не пошевелишь. Много чего еще было: какие-то толстые люди; кошки; красные и желтые пятна, из которых складывались буквы, – и это будто было на самом деле, он все это видел. Ночь можно было потрогать пальцем как черную стенку.

Надо идти к церкви. А то если сядут на твое место, то просто так не уйдут. Надо прийти, чтобы видели, что не сдох, а там и обратно – главное, чтоб не думали, что тебя нет. Они только так понимают и еще когда бьют или режут. Слово доброе – нет.

Он оделся и встал.

Встал тяжко, с матом.

Сделав три шага, он понял, как это трудно, сделал еще три, и тут все поплыло перед глазами и пол ушел из-под ног.

Он оперся рукой о стену. Она шершавая и холодная. От нее пахнет сыростью. Она твердая. Не надо ему на улицу. Не надо к церкви. Ему надо в аптеку,

вот что ему надо.

Пол не качается, и он идет вверх по лестнице. Он кашляет и ругается. Он задыхается. Тогда он останавливается и ждет, и слушает, как бьется в груди сердце. Выше. Выше. Вот и все, он уже перед дверью. Тут как на улице. Холодно. В двери щели, и из них дует, со снегом, а когда на улице ветер, дверь хлопает и мешает заснуть.

Он выходит на улицу.

Здесь скрипит снег и градусов тридцать.

Он останавливается. Он делает вдох, воздух жжет ему горло, и он сильно кашляет.

Сколько у него денег? Что если не хватит? Одни ведь железки.

Он считает. Рубль… Рубль пятьдесят… Рубль восемьдесят… Два… Два десять.

Ему плохо. Очень плохо. Ломит тело, а ноги ватные и подгибаются. Аптека близко, через два или три дома, он ходит мимо нее каждый день, но сегодня это не близко. А до церкви вообще не добраться. Он завтра очухается, и если кто сел, тот свалит, а не то он ему шею сломает. Главное, чтоб братья не лезли, а то с ними драться не будешь. Если скажут, что это правильно, что на твое место сели, то сваливай сам. Или где-нибудь жди эту суку и режь. Потом к церкви. Если братья тебя не замочат, то никто у тебя не спросит, почему ты тут и куда делся тот хрен, который тут был. Это не спрашивают.

Он уже у аптеки.

Здесь он еще не был. На пятиэтажке зеленый крест и буквы в полдома – «АПТЕКА». Крыльцо со ступеньками, их всего семь.

Он входит.

Здесь тепло и пахнет лекарствами.

В очереди три человека, а тетка в белом халате и в маске их обслуживает. Она на него глянула, когда он вошел, и те тоже вылупились, ну а ему-то че? – ему пофиг.

Сзади бухнула дверь.

– Проходим? – услышал он за спиной.

Он вздрогнул.

Это мужик в длинной куртке с мехом. В очках. Сразу видно, какая-то шишка, так как с портфелем.

Он сдвинулся сторону, а тот встал в очередь.

Между тем в очереди чувствовалось напряжение.

Тощая как жердь женщина в толстом мутоновом панцире сморщила кислое личико и нервно сжала тонкие блеклые губы, у девушки в норковой шубке глаза были полны ужаса, а самоуверенный парень в кожаной куртке, косо посмеиваясь, ждал продолжения цирка.

Хромой хотел встать в очередь, но тут к нему обратилась аптекарша.

– Что вам?

Он растерялся и не ответил.

– Эй, это я к вам обращаюсь! – она зачем-то встала на цыпочки, вытянув дряблую шею, хотя прекрасно его видела. Нижняя часть ее лица была скрыта маской, но ее серые глаза не были злыми. Добрыми они, однако, тоже не были.

Он подошел, и женщина в панцире, первая в очереди, встала на ногу девушке сзади. Та тихо ойкнула.

– Мне аспирин. – Его хриплый простуженный голос вырвался из сдавленных связок в наэлектризованное пространство аптеки.

– Два сорок.

Взглянув на него, она прибавила:

– Вам нужно в тепло. И чем быстрее, тем лучше. А еще лучше – к доктору.

– Да, да… Два сорок…

Он суетился. Он знал, что у него только два рубля и десять копеек, очень хорошо это знал, но все равно вытаскивал их из кармана, складывал на прилавке и пересчитывал.

Пятьдесят копеек, рубль, рубль десять…

Было тихо, и чувствовалось, что вот-вот все взорвется: очень уж медленно он все делал, а вонь от него шла страшная.

И тут еще – вот те на! – одна монета упала. Звякнув о каменный пол, она закатилась в щель между прилавком и полом.

Твою мать!

Он нагнулся и встал на колени. Сунув грязные пальцы в узкую щель под прилавком, он поводил ими туда-сюда по светлому кафелю, без результата, вполголоса выругался и встал.

Посеял полтинник, с концами.

Теперь у него рубль шестьдесят. А аспирин стоит два сорок. Десять таблеток, какая-то кислота – они ему очень нужны, чтобы не сдохнуть.

Глаза над маской ждут. Ждет очередь.

– У меня это… мало.

Женщина только вздохнула:

– И что прикажете с вами делать? Берите.

Он взял. Просто так.

– Минутку. Вот аскорбинка. По пять-шесть драже в день – не больше. И еще противовирусное. По одной два раза в день. Воду я дам.

– Я это… потом отдам деньги, – сказал он.

– Потом, потом, ладно. – Она поставила на прилавок бутылку воды. – Все. Следующий.

Он сгреб лекарства, взял воду подмышку и вышел.

Как только за ним закрылась дверь, тощая дама в панцире из мутона сморщила маленький острый носик:

– Фу! Какая мерзость! Зачем вы его обслуживали?

Спокойные серые глаза смотрели на нервную тетю:

– О клятве Гиппократа знаете?

– Я это так не оставлю! – уже угрожающе выдала дама, вздергивая подбородок. – Я буду на вас жаловаться! Здесь, в конце концов, не притон, а медицинское учреждение!

Она нервно пошла к выходу, вся в возмущении.

– Бомжатник! – громко сказала она перед тем, как хлопнуть дверью.

…

Он шел обратно.

Вода то и дело вываливалась у него из рук, он и сам чуть было не грохнулся на темной проплешине льда, и вот наконец он дома. На подкашивающихся ногах он спустился по разбитым ступеням в подвал. Он не стал снимать шубу, а снял только шапку и варежки; сел на одеяло, сунул в рот каждого вида таблеток по две штуки и выпил пол-литра воды.

Он лег и забылся тяжелым сном.

Погода стояла теплая, солнечная, безветренная. Чувствовалась близость весны. Солнце светило как-то по-особенному, не по-зимнему, и маленькие птички радостно пели. Весна! Весна! Весна! Скоро закапает с крыш, снег будет таять, чернея, и сажевые уличные сугробы высохнут кучками грязи и мусора. Только к маю весна станет той юной девицей, которую так любят поэты и сумасшедшие. Авитаминизированные жители города пробудятся от анабиоза. Они устали от холода за эти пять месяцев. Они тоже влюбятся и будут радоваться жизни. Пока она есть.

Он вышел на улицу.

Он щурился от яркого солнца и чувствовал, как прыгает старое сердце после подъема по лестнице.

Он шел медленно.

Он не вытаскивал левую руку из кармана, где была дырка, так как держал там, под шубой, прут арматуры. Он не взял с собой ящик. Тот будет мешаться, ну а железка – дело другое. Кто сел на его место? Что за сука? Сначала он ему скажет по человечьи, чтоб сваливал, а если тот рыпнется, то по черепу сразу прутиком. Только бы братья не вмешивались. Это по настроению. Ну а если свое место сегодня сдашь, то и братьев не надо будет. Если ты не ел два дня и сегодня опять не поешь, то ложись сразу в гроб и в могилу. Если бы не таблетки, которые дали в аптеке, было бы худо. А так уже легче, за два дня отлежался. Были бы только силы, чтобы дать этим прутиком.

Он уже близко, он уже видит крест на куполе.

Вот и его место.

Что за сука там? Не Колька ли туз, мать его? Точно, Колька. Он туз, так как каталой был. С ним уже никто не играет, все шлют на три буквы. А то останешься голый и еще должен будешь. Ему отбили почки и чуть не до смерти били за карты, а ему мало. Не добазаришься с ним, дело тухлое, поэтому лучше сразу по темечку.

Он остановился.

Увидев его, Колька-туз встал. Колька был ниже почти на голову, но зато моложе и крепче.

Вывернув толстые синие губы, между которыми гнили зубы, он ждал, глядя своими маленькими монгольскими глазками. Когда в штанах мокро, это никому не показывают и понтуются, а то тебя кончат, если увидят, что мокро. Но если у тебя нету железки, а у другого есть, что сделаешь?

– Че? – Колька

дернулся. – Че надо, а?

– Сваливай, – глухо сказал Хромой.

– Да ты че, кореш, а? Сам сваливай! Я теперь здесь.

Хромой ничего не ответил.

– Всасываешь, сука? Нет? – Колька себя накручивал.

– Мое это место.

– Че, че? Ты че базаришь-то? Какое место?

– Это.

– Да на хрен иди ты отседова!

Колька ткнул его в грудь, сильно, и он упал на спину, на утоптанный грязный снег.

В шубе ему было не больно падать, и он не выпустил прут под шубой.

– Скользко, да? – Колька чувствовал силу, глядя на него сверху вниз.

Встав на ноги, Хромой начал медленно расстегивать шубу, а между тем не спускал глаз с Кольки.

Васька болел за товарища: Колька-туз ему не нравился. Еще трое-четверо тоже следили за дракой.

– Ну ты, кореш, не понял! – сказал Колька сквозь зубы, смачно сплевывая Хромому под ноги.

Тот не шевелился. Он как будто чего-то ждал.

Нервы у Кольки-туза сдали.

– Вот сука, а! Вали нахрен! Понял?

Хромой не двигался.

– Падла!

Колька бросился на него с диким рыком – а в следующий миг только успел заметить, как тот отпрыгнул в сторону, выхватив что-то длинное из-под шубы.

Раз! —

– И Колька рухнул как срезанный, коротко вскрикнув.

На его грязной спортивной шапке расплылось темное пятно крови.

Хромой сунул прут обратно под шубу.

Колька стал выть от боли и перекатываться с боку на бок по снегу. Из-под его пальцев сочилась кровь, все лицо уже было в крови, и снег; так что зрители, вставшие на расстоянии (ближе не надо), думали, что ему крышка. Много крови, очень много. Хромому надо сваливать. Он все правильно сделал, так Кольке и надо, так его.

Ко всеобщему разочарованию Колька не умер. Удар был сильный, но череп выдержал. Вскоре он встал, со стоном и страшной руганью. Он пошатывался, кровь капала редкими крупными каплями, спелыми красными ягодами, и уже весь снег рядом с ним был в этих ягодах.

Когда он встал, Хромой на всякий случай взялся за арматуру под шубой, но она ему не понадобилась. Глянув на него искоса и опасливо, Колька пошел прочь, а какая-то маленькая серенькая собачка, взявшаяся неизвестно откуда, мелко трусила по его следу, слизывая свежую кровь вместе со снегом.

Она тоже хотела есть.

На следующий день после телефонного разговора с Натальей Ольга услышала от нее сразу две отличные новости: во-первых, дядя Сережа (он же Сергей Александрович Белоярцев) готов встретиться и ждет Олю в своем Управлении, а во-вторых, ее батюшка свяжется со своим бывшим товарищем, Игорем Бочкаревым, и поспрашивает его о полиции. Ай да Наточка! Ай да милая! Ты снова отмахиваешься от благодарностей, а я подпрыгиваю в кресле от радости! Пожалуй, впервые за долгое время я чувствую, что жизнь меняется к лучшему! У нас все получится!

Вечером приехал Геннадий. На этот раз бодрый и позитивный, он был в курсе последних событий и, со своей стороны, тоже приготовил сюрприз.

Воспользовавшись паузой в разговоре, он шокировал ее тем, что баллотируется в депутаты Новосибирского областного совета.

Второго декабря выборы.

Как он сказал, ему была обещана моральная и материальная поддержка, но и от него требовались кое-какие вливания из собственного кармана.

Такие новости.

Мягко говоря, неожиданные.

Ольга знала, что с недавних пор он увлекся политикой, вступил в партию «Свободная Россия», за несколько месяцев вырос до члена ее местного политсовета (заимствование из советского прошлого), но о чем-то большем речь до сих пор не шла. Более того, рассматривая его политическую деятельность как игрушку, с которой он поиграет, пока не наскучит, она не видела его в роли политика, время от времени подшучивала над ним, а в итоге вон как серьезно.

Первый ее вопрос был – «Зачем тебе это?»

Он улыбнулся:

– Надо попробовать Это же весело.

– И грязно.

– Постараюсь не испачкаться. В конце концов, Оля, я хочу спокойно жить и работать, а не портить нервы из-за всяких Барышниковых Я, кстати, сегодня общался кое с кем в совете. Мне пообещали выход на заместителя мэра, но пока без стопроцентной гарантии.

– А народу вы случайно не планируете служить, Геннадий Владимирович?

– Конечно. Но только на голом альтруизме в наше время, к сожалению, не выедешь. В конце концов, ты ведь вкладываешь свои деньги.

– Бизнес-логика. – Она сделала паузу. – К сожалению, я уже не та наивная девочка, которая думала, что у политиков на первом месте чаяния народа. И мне не нравится, когда они обещают с три короба, причем списывают друг у дружки, а как только получат корочки – не видно и не слышно их до следующих выборов. Только, пожалуйста, не обижайся. Ты ведь не будешь так делать, да?

– Да. К счастью, не все люди сволочи и лицемеры. Знаешь, сколько тех, кто хочет выполнить обещания и кого останавливает система? И сколько тех, кто вкалывает на участках и у кого всегда открыты двери приемных? Скажем, приходит к тебе бабушка и жалуется, что у нее течет крыша, а ЖЭУ два года кормит ее завтраками. Ты идешь в ЖЭУ, и на следующий день крыша как новенькая. Вот как. В конце концов, если вообще ничего не делать, то в следующий раз тебя просто не выберут.

– Да ладно! С периодичностью раз в четыре года людям рассказывают старые сказки, и они верят. А другие не верят уже ни белым, ни красным, ни синим и не ходят на выборы, так как, на их взгляд, идея выборов дискредитировала себя. Ладно. Я не на митинге.

Он слушал ее с улыбкой.

– Из всего этого я делаю вывод, что мне не стоит рассчитывать на поддержку?

– Стоит. Но я не хотела бы разочароваться в депутате Геннадии Красине.

– Я тоже, – Он вновь улыбнулся, но в этот раз с какой-то грустинкой. – Кирилл, кстати, тоже будет баллотироваться. По другому округу.

– Не соскучитесь.

– Это точно.

– Как у него жизнь?

– Всем бы так. Олово плавится, и это в его случае самое главное. За прошлый год наплавил семь тысяч тонн и миллиард выручки. И снова сел на диету.

– Ему только на пользу. Как сцапал меня тогда, думала, что-нибудь мне сломает.

– Он занимался греко-римской борьбой. А потом бросил спорт, вырастил пузо и сделался коммерсантом. Когда у нас был ларек, у него было три.

– Не конкурировали?

– Не-а. И слава Богу. Я не хотел бы иметь такого конкурента. Потом мы перепрофилировались на технику, а он заставил своими ларьками полгорода. Когда в мэрии решили, что ларьки – это зло и что они должны исчезнуть как класс, он переквалифицировался на маленькие продуктовые магазинчики.

– Сейчас у него другие масштабы.

– Но наш глубокоуважаемый гендиректор оловокомбината магазины свои не бросил.

– Правда?

– Просто он на эту тему не распространяется, дабы не портить имидж. Как же: гендиректор компании с выручкой в миллиард торгует водкой! Это его тыл: сегодня ты генеральный директор, завтра – нет, а водка штука верная.

– У тебя теперь будет штаб? – Она вернулась к теме выборов.

– Да. Хочешь быть доверенным лицом?

– Что ты мне доверишь? Придумывание компрометирующих материалов на конкурентов? – она улыбнулась.

– Ох, Оля! Откуда твой скептицизм? Почему компромат? Думаешь, иначе не выиграть?

– Шансы уменьшатся, так как другие не будут такими правильными. Если кто-то начнет первым – что сделаете?

– Будем действовать по обстоятельствам.

– То есть по принципу «кто к нам с мечом придет, тот от меча и погибнет»?

– Может быть.

– Будешь собирать подписи?

– Формально меня еще не выдвинули. Поэтому пока рано говорить о подписях. Последовательность здесь такая: сначала тебя выдвигают – избиратели, избирательное объединение или блок, сам себя можешь выдвинуть; потом собираешь подписи, один процент от числа избирателей, и сдаешь в избирательную комиссию подписные листы, а также сведения о своих доходах и виллах. Если они проходят, тебя регистрируют кандидатом и выдают корочки. С этого времени можно начинать агитацию.