Бездна
Шрифт:
I\'ve got feelings for you,
Do you still feel the same?
From the first time
I laid my eyes on you,
I felt joy of living,
I saw heaven in your eyes…
In your eyes…
Длинноволосые парни играли, а девушка пела сильным чувственным голосом, вкладывая всю себя в свой голос и проживая целую жизнь в одной песне. В песне было все: грусть, воспоминания, любовь и еще нечто такое, для чего у него не было слова. Эта была песня о прошлом, но ему слышалась в ней вера в будущее. Песня струилась плавно, он плыл вместе с ней, а потом, когда вступила электрогитара, он подумал о том, что сегодня ОСОБЕННЫЙ ДЕНЬ.
Они вышли на улицу, и теплый зимний вечер встретил их снегопадом.
Они были в зимней сказке. Падая сверху, с темного неба, хлопья снега кружились в желтом свете уличных фонарей, было белым-бело, и ему вдруг вспомнилось, как папа катал его в детстве на санках с алюминиевыми полозьями, как было весело и как прихватывало легким морозцем пухлые щечки мальчика. А как счастлив был этот маленький мальчик, когда после боя курантов, ночью, он шел на главную елку с родителями! Они жили в центре города, и до елки было рукой подать. Искры Бенгалии и простенькие хлопушки, – что в сравнении с ними нынешняя пиротехника? Что в сравнении с детскими санками нынешние бюргерские S-классы?
Впрочем, сегодня он тоже счастлив, по-взрослому счастлив.
Какой здесь воздух!
После прокуренного кафе они дышали полной грудью и не могли надышаться. Как классно! Хочется жить.
– К метро? Или еще погуляем? – Она взяла его под руку.
Она спросила так, что стало понятно, что правильный ответ только один.
– До твоего дома.
Она улыбнулась:
– Это не близко.
– Ночь длинная.
– В таком случае идем прямо, а там будет видно.
– Это хорошее направление. Главное, убедиться в том, что не ходишь по кругу.
– Как, кстати, книга? Ты обещал продолжение.
– Оно есть. И почти готово к прочтению.
– Заинтриговал бедную девушку. Я вся измучалась.
– Потерпишь еще немного?
– Долго?
– Нет.
– Ладно.
Был зимний вечер двадцать третьего ноября две тысячи первого года. На улице было немноголюдно, жители города спрятались в душных комнатках, вместо того чтобы радоваться снегу и жизни, и что они им? Это их вечер и их город. Их сказка. Они дошли до площади Ленина, а там свернули к Центральному парку, с которым у каждого из них были связаны теплые воспоминания. Здесь они гуляли студентами, здесь целовались, здесь пили пиво на лавочках. Сегодня здесь тихо и снежно. Они прошли по главной аллее, вернулись, и за все это время почти никого не встретили. Снег все падал и падал, и Лена держала его под руку, и он чувствовал тепло ее тела через одежду.
В половине десятого они спустились в метро. В шумное место, где много народа и мрамора.
Концентрация алкоголя в крови уменьшается, все четче фокусируется реальность, и они знали, что сказка скоро закончится и вряд ли когда-нибудь повторится. Теплый снежный вечер вот-вот сменится одиночеством и привкусом горечи от несбывшегося.
Они на площади Маркса.
Здесь тоже идет снег.
Что будет через пятнадцать минут? Что он скажет и как они попрощаются? А что если… Лена пригласит в гости? Что будет дальше? Чего ты хочешь? Если у тебя будет выбор, что сделаешь? Порой так хочется знать будущее, но, пожалуй, не стоит. Нам жизненно необходимы надежды. Если они сбудутся, то зачем знать об этом заранее, а если – нет, то какой смысл заранее разочаровываться? Тем более что второе случается чаще.
– Зайдем на минутку? – спросила Лена, когда они шли мимо местного супермаркета. – В холодильнике мышь повесилась.
– Да. Мышку жалко.
Почувствовав внутренний прилив радости от того, что они еще некоторое время будут вместе, он тщательно это скрыл.
Он знал, что сделает.
– Можно я тебя на минутку покину? – сказал он у витрины с сырами.
– Да, – она улыбнулась. – У касс встретимся.
– Договорились.
Когда она подошла к кассам, то увидела, как он складывает в пакет фрукты, вино и торт.
Под ее взглядом он залился краской.
– Ты кушаешь тортик после одиннадцати? – спросил он.
– Да. С удовольствием.
– Здорово! Значит, я не буду пить и есть в одиночестве.
– Было бы грустно. А я не хочу, чтобы тебе или мне было грустно. Я хочу праздника с тортом.
Через минуту они подошли к ее дому. Лена волнуется, ей немного не по себе, он это чувствует. А уж как волнуется он! Думал ли он, что вернется сюда? Он был здесь месяц назад. За этот месяц они стали другими. Их отношения стали другими. Когда в тот вечер он вернулся от Лены, Оля спросила его, есть ли у него другая женщина, и он ответил, что нет. Он не лгал. Оля снова спросила вчера – и он, сказав «нет», понял, что лжет.
Не откладывая дело в долгий ящик, они занялись приготовлениями к позднему ужину: Лена нарезала фрукты и сыр, выложила их художественно на блюде, а он, вооружившись стареньким штопором, бился с пробкой. Она не сдавалась, упрямилась.
ХЛОП! – дело сделано.
Они расставили все на столике возле дивана; Лена включила музыку, бра и выключила верхний свет.
Наполнив бокалы, он сказал тост:
– За счастье!
Выпив, они вспомнили, как в прошлый раз пили кофе, а потом пришло время второго тоста.
– За нас? – Она словно испытывала его взглядом, всматриваясь в его мысли.
– Да.
Они выпили. Кажется, они оба хотели напиться. Сказывалось волнение.
– Чудненько! – Лена выразила эмоции. – На старые дрожжи!
Когда через некоторое время, отвлекшись от разговора, она потянулась к бокалу, то увидела, что он почти пуст. Она обратилась к нему с шутливым недоумением:
– Ты не пил из моего кубка?
– Нет.
– Это все я?
Он улыбнулся молча.
– Вдруг я стану буянить?
– Будет весело.
– Может, вместе, чтобы никому не было стыдно?
– Поддерживаю. Но возможности для этого ограничены.
Он наполнил бокалы.
Поздний зимний вечер, тихая музыка, мягкость ковра под ногами, отсутствие резкости, легкое головокружение, близость Лены, – все это смешалось, слилось, и он уже не мыслил, а чувствовал. Сколько сейчас времени? Что будет завтра? Что будет в следующую минуту? – этих вопросов не было. Уже давно ему не было так хорошо, так свободно. Сегодня он может все. Нет ничего невозможного. Будущего нет. Есть настоящее, в котором они рядом друг с другом.
– Может быть, потанцуем?
Это сказал он или ему показалось?
– С большим удовольствием. – Она встала с дивана первой.
Они вышли в центр комнаты, где их ждала музыка. Обволакивающая, плавная, теплая, она струилась волнами и бережно их качала. Все, что мешало им, осталось в той жизни, куда они не вернутся; брошенный ими мир, с его неестественной сложностью, не проникнет сюда ни единым звуком, ни единой мыслью, ни единым вопросом. Ему нет здесь места. Ни сантиметра пространства. Это их вечер. Их одиночество.
Его губы касаются ее кожи в том месте, где бьется пульс у виска.
Они спускаются ниже и останавливаются. Они ждут.
Чувства сливаются с музыкой.
…Губы соединяются.
Узнавая друг друга, они исследуют каждый миллиметр терра инкогнита. Они не пресытятся новыми ощущениями и винным привкусом губ. Где-то на окраине их новой Вселенной теплится мысль о том, что сегодня последний день их дружбы и неизвестно, что будет завтра, – но она за сотни парсеков отсюда и едва видима среди тысячи тысяч вспыхнувших звезд. Она уже гаснет.
Об этом они подумают позже.
…Когда он стал расстегивать молнию на ее платье, она не остановила его. Ее глаза были закрыты. Сделав два шага к дивану, она на ходу помогла ему справиться с платьем, и тонкая шерсть мягко скользнула по бедрам на пол. Они на диване. Он долго расстегивает лифчик, так как пальцы не слушаются от волнения. Левая бретелька, правая, и —
Он будто трезвеет на миг.
«Мне это снится?»
Нет,
это Лена Стрельцова.Он целует ее соски, а она откидывает назад голову от возбуждения. Она тихо стонет. Его пальцы двигаются вверх по ее бедрам и ягодицам, он чувствует, как она отзывается, как все более жадными становятся ее губы, и вот наконец он просовывает дерзкие пальцы сзади под белые трусики.
Приподняв бедра, Лена ему помогает.Они лежали рядом – голые, потные, обессиленные – и, прислушиваясь к ощущениям, медленно возвращались в реальность. Приятная нега и легкость. Пока это все, что они чувствуют.
Через минуту, подперев голову согнутой в локте рукой, она спросила:
– Ты как? —
И улыбнулась с томной мягкостью.
«Какие у нее большие зрачки, – думал он. – В них удовлетворенность, нежность и еще бог знает что. В них можно смотреть вечно».
– Я хорошо. А ты?
– И я.
Он обнял ее и поцеловал в губы; она ответила.
Она перевернулась на спину, притягивая его к себе.Глава 8
В тот день, когда умер Васька, Хромой с утра мучился головной болью и думал о смерти. Если бы он сейчас умер, то ничего не чувствовал бы. Ничего не было бы. Не было бы боли, не было бы холодно.
Не было бы Васьки.
Он посмотрел на Ваську: тот дремлет на коврике, сунув ногу под задницу.
Будто почувствовав этот взгляд, Васька проснулся, повернул голову и улыбнулся криво. Встав и опершись на костыли, он запрыгал к Хромому.
– Как оно? То ли с похмелья?
– То ли.
– Водки бы, да? – Васька стал лыбиться.
– Долбаный доктор! – Хромой выругался и сплюнул желтой слизью на снег.
Вдруг, поперхнувшись, он согнулся. Налившееся кровью лицо побагровело, на шее вздулись красно-синие жилы. Издав громкий гортанный звук, он дернулся и залил утоптанный снег желто-зеленым желудочным соком.
Васька отпрыгнул, очень резво для одноногого.
Между тем боль стихла, и уже не тошнило. Глядя на Ваську мутным взглядом, он сказал хрипло, с натугой:
– Ночью вообще думал сдохну.
– Травят, суки! – Васька плюнул под ноги. – Брал-то где?
– У рынка.
– Надо было на хате.
– Катька сказала, что лучше у рынка.
– Так ты это… с ней был? – Взгляд Васьки замаслился, а синий рот вытянулся в улыбке: – Трахнул сучку?
Ему хотелось услышать подробности.
Выдавив из себя ухмылку, Хромой дал понять, что все именно так и было. После многозначительной паузы он ответил:
– Задница у нее круглая. Белая.
Васька облизывал синие губы.
– Она хоть визжала?
– Ясное дело.
Он врал. Не мог он признаться в том, что на самом деле Катька со спущенными трусами вызвала у него не больше желания, чем она же с трусами надетыми. Ее жопу он видел взаправду. Не белая она и не круглая, а просто жирная. Постояв на коленях, Катька оделась и все. Ваське не нужно об этом знать. Да и врет он, поди, что бабу хочет, брешет.
– Я б ее тоже… – тем временем грезил Васька.
– А хрен встанет?
– Краном подымем!
– Купи водки ей. Без водки не даст.
– А с водкой? – Васька чуть не подпрыгнул на месте.
– Если поллитру купишь.
Он знал, что поллитры у Васьки нет и сегодня не будет.
– А если мы с ней это… по стошке? – Васька стал грустным.
– За столько даже Степка не даст.
Васька крепко задумался. Он запрыгал обратно. Теперь у него была цель. В своем воображении он проделывал с Катькой разные штуки, гладил ее белую задницу, и единственное, что отделяло его от этого, было отсутствие денег. Гремела у него в кармане кое-какая мелочь, но этого было мало. Для поллитры и закуси нужно было намного больше. Поэтому он очень старался. Сняв шапку на холоде, он поставил ее людям под ноги и принялся осенять себя крестным знамением, кланяться и бормотать что-то жалостливо и неразборчиво.
Его старания не прошли даром. Влюбленная парочка, пьяный толстый дядя с красным носом, длинный прыщавый парень в очках и с кожаной папкой под мышкой, – все они бросили в шапку по чирику, и мечта стала ближе. К вечеру у него были деньги. Этого хватит. Братьев сегодня нет.
Он допрыгал к Хромому.
– Я к Катьке.
– Топай, – буркнул тот.
Васька будто чего-то ждал и выглядел неуверенно:
– А если это… мы вместе?
Хромому не хотелось встречаться с Катькой после вчерашнего. И еще не хотелось, чтобы она рассказывала Ваське, как на самом деле все было.
– Сам что ли не справишься? – он скривил губы в ухмылке.
– Справлюсь, не бойся! – Васька себя подбадривал, громко шмыгая носом. – Всунем Катьке до гландов.
Он пошел к светофору.
Он уже там, ждет зеленый, а машины все едут и едут, едут и едут.
Он не вытерпел.
Он был на середине дороги, как вдруг —
Твою мать!
БУМ!
– его как куклу подбросило вверх.
Перевернувшись в воздухе, он упал на дорогу и больше не двигался.
Он умер.
Слишком много крови. И черная машина ехала слишком быстро. Она не остановилась.
Хромой встал.
Сделав два шага к дороге, он вдруг передумал и вернулся на место.
Это как так? Только что Васька был здесь, думал о Катьке, как бы ее трахнуть, а теперь он лежит там мертвый и рядом с ним люди. Он их не видит. И не слышит. Это уже не он. Его больше нет.
Приехали скорая и гаишники. Вот ведь какое дело: жил себе Васька, не был никому нужен; и если б сдох, то всем было бы пофиг, а теперь вон сколько внимания.
Толстый усатый гаишник, вытащив жирное тело из тесного чрева бело-синей машины, первым делом вытеснил всех к тротуару и, взяв из багажника стопку грязных оранжевых конусов, выставил их на дороге.
Врач подошел к Ваське. Присев рядом на корточки, он коснулся длинными белыми пальцами Васькиной шеи, замер, прислушиваясь, а потом поднял взгляд на гаишника и коротко двинул плечами. Все. Он встал, закурил «Яву».
Между тем гаишник стал мерить дорогу рулеткой. Время от времени он вяло почесывал толстым пальцем красную жирную шею и записывал что-то в блокнот. Надо же так – прямо в его дежурство. Труп. Он здесь парится, а за это ему не доплачивают. Он тратит время на этого бомжа. Кому он нужен? Разве будут его искать? Паспорта нет, личность не установлена. Номер машины, которая его сбила, очевидцы не помнят, их показания противоречивы. Уголовное дело будет закрыто.
Одноногий бомж в луже крови только мешает движению.Глава 9
На календаре было девятнадцатое октября две тысячи первого года.
До выборов в Новосибирский областной совет народных депутатов оставалось полтора месяца. Была не за горами крайняя дата представления подписных листов в окружные комиссии – сорок дней до даты выборов. Предвыборная машина, запущенная задолго до этого, раскручивалась как маховик, и у нее была одна цель – Геннадий Красин должен выиграть.
Его предвыборный штаб располагался в трех арендованных комнатах на пятом этаже десятиэтажного здания в самом центре города, на улице Ленина. С раннего утра и до позднего вечера в штабе кипела жизнь. Звонили телефоны, работали принтеры, ходили сборщики подписей – студенты, домохозяйки, пенсионеры и алкоголики. В этом улье каждый был занят своим делом, но складывалось общее ощущение хаоса. Тесно, шумно, душно. Ольге здесь не понравилось. Она не любила выборы, а в этот раз испытывала двойственные чувства. С одной стороны, она желала Гене победы (но не верила в чудо), с другой – хотела честной игры. Хотела, но знала, что еще не придумали лучшего способа выиграть выборы, чем вешать людям лапшу на уши – когда обещают и заранее знают, что не выполнят. Она не наивная двадцатилетняя девочка, чтобы верить в иное. Гена тоже будет так делать. Эксплуатируя проверенные временем популистские лозунги типа «земля – крестьянам, фабрики – рабочим», понятные массам, политики выдавливают из электората по максимуму, а после этого утрачивают к нему интерес до следующих выборов. Что самое удивительное, это неоднократно сходит им с рук.