Бездна
Шрифт:
Он смотрел, как Лена одну за другой расстегивает пуговицы пальто, видел в зеркале ее лицо – румяное и ставшее от этого еще более привлекательным, чувствовал запах ее духов – ее запах – и вдруг
пришла мысль,
что если он ее обнимет и поцелует, она не будет его отталкивать.
И не остановит его, когда он начнет ее раздевать. И…
Стоп! Расфантазировавшись, ты выдал желаемое за действительное.
В реальности ты всего лишь по-джентльменски помог ей снять пальто.
– Где у тебя шкаф?
– Здесь.
Еще один щелчок выключателя, и за дверью слева открылась приличных размеров ниша, метра полтора на два. Здесь гардероб и мини-склад: верхняя одежда и обувь, а еще чемодан, трехколесный велик и пылесос.
– Зд о рово! – сказал он под впечатлением от увиденного.
– Милости просим!
Он повесил пальто на плечики и снял свою куртку.
Ему не верилось, что он здесь, у Лены. В голове хмель, реальность слегка ватная, как приглушенная, и это спасает. Словно все это не с ним. Лена сейчас совсем другая: близкая, домашняя – а ведь еще совсем недавно они были друг к другу на вы, с церемониями. Удивительно, как все изменилось с тех пор, буквально за месяц.
Они сегодня поцеловались (или он поцеловал ее?), но это было как во сне. Во тьме. Не здесь. Не по-настоящему. А сейчас она перед ним, женщина из плоти и крови, яркая и живая, чуть пьяная, и если он ее поцелует – снова приходит дерзкая мысль – что она сделает?
– У тебя прямо хоромы, – отметил он, когда они вошли в зал. – Здесь все квартиры такие?
– Нет, в основном малосемейки. Они еще меньше хрущевок. Таких, как моя, всего две на этаж. Ты, кстати, еще не видел кухню. Пойдем.
Щелк! – и он увидел ее, длинную-предлинную. Конца и краю ей нет. Метра три в ширину, а в длину все четыре, если не больше. Простенький гарнитур, мягкий
– Здесь вполне можно жить, – сказал он, – Есть стратегическое преимущество в виде холодильника.
Она вдруг погрустнела, темная тучка закрыла солнце.
– Кое-кто здесь и жил, пока не сплыл, – сказала она коротко.
Спустя мгновение тучка исчезла и вновь засияло солнце:
– Теперь у нас с тобой по программе кофе с коньяком.
– А можно отдельно?
– Да.
Она включила чайник.
– Пойдем пока в зал. Он у меня старенький, долго вскипает.
Они вернулись в зал, и здесь он смог как следует рассмотреть обстановку. Бежевый угловой диван, рядом кресло из того же комплекта, круглый столик на колесиках, телевизор, стол-книжка, стул, синтезатор, бра, два шкафа с матовыми стеклянными дверцами, полки с книгами, – все гармонично, со вкусом. Приятная мягкость ковра под ногами. Много зелени.
Как же будет трудно выйти отсюда на улицу, где его встретят ветер, холод и ранний октябрьский снег. Он не хочет об этом думать. Стоп, время! Стрелки часов, не спешите!
Они сидели на диване, над которым плющ раскинул свои длинные зеленые плети. Он воплощение воли к жизни. Он хочет стать как можно длинней, он тянется во все стороны, цепко хватаясь за нити и палочки, и человек делает так же. Он точно так же жаждет быть. С одной лишь разницей: у него есть мозг и он думает о цели своей жизни, тогда как его единственная цель – быть. Он и есть эта цель, тогда как все прочее – продукт его разума, не принявшего очевидное и отталкивающего свою природную сущность. Как же так? Разве нет высшей цели? Бога тоже нет? Это пугает. Это ужасно. Хочется забиться поглубже в свою кроличью норку и не думать об этом. В конце концов ты или смиришься с истиной и успокоишься, и даже воспрянешь духом, или будешь очень несчастен, или вернешься в то время, когда ты думал, что есть надфизиологический смысл жизни и твои страдания не бесцельны. Ты вернешься к своему Богу. И, конечно, он примет тебя, своего блудного сына, и простит, так как это твой личный Бог, которого ты то и дело подлаживаешь под себя. Он не откажет тебе, пока ты в него веришь.
– У тебя здесь целая оранжерея, – сказал он.
– Я обожаю цветы. Они живые и все чувствуют. А букеты я не люблю, в них цветы мертвые. – Она сделала паузу. – Хочешь посмотреть фотографии? Покажу тебе Игоря, он у меня чудо в перьях.
– Да.
Она достала из шкафа фотоальбом и села рядом с ним, колено к колену:
– Ты листай, а я буду комментировать.
Его мысли смешиваются с теплом ее тела, и так трудно собрать их последовательно и просто смотреть фотографии. Тот поцелуй – он ведь был. Он целовал эти губы. Что же это такое? Где он? Зачем? Что еще будет?
Со страниц фотоальбома ему улыбаются Лена и ее сын. Игорю четыре года, и он очень похож на мать: глаза, губы, улыбка – она. Только он белокурый. В отца? Его фотографий в альбоме нет, как нет его в их жизни.
Вскипел чайник.
Сделав два черных кофе, Лена принесла армянский коньяк (четверть бутылки) и хрустальную вазочку с конфетами.
– Прошу вас, сударь! Смешивайте коктейли!
Он выполнил просьбу дамы. В итоге кофе стал крепче и ароматней, с терпкими карамельными нотками.
– За что будем пить? – спросила Лена.
– За удачу?
– И за нас.
– Отлично!
Они осторожно соприкоснулись кофейными чашками, словно это были бокалы, и улыбнулись.
Дзинь!
Он сделал глоток, еще один, а между тем чувствовал, как все настойчивей и болезненней становится мысль о том, что скоро ему идти. Еще минут десять-пятнадцать, и все. Останутся только воспоминания об этом сказочном вечере, когда они были вместе, так близко.
Десять минут одиннадцатого. Пора. Ничего между ними не будет. Ничего не может быть. В конце концов разве готов он разрушить свой мир, целый мир, а взамен получить неизвестность и еще груз чувства вины на плечи? Оно и сейчас с ним, так как он здесь, а не дома. Когда он вернется к Оле, то обманет ее (она поверит, можно не сомневаться) и почувствует сиюминутное облегчение, которое уже через мгновение выродится в монстра.
– Лена, я, пожалуй, пойду.
С усилием вытолкнув это после длительной психологической подготовки, он обрезал живую нить общения.
– Жаль.
Вот именно – жаль. Он встал, и Лена встала следом. Они вышли из зала. Потом она смотрела, как он одевается: шарф, кожаная куртка на синтепоне, ботинки. После неловкой секундной заминки они попрощаются, он выйдет, и кто знает, будет ли им еще так хорошо, как было сегодня?
– Беги! – Она поправила ему шарф; легкие музыкальные пальцы коснулись его шеи. – Вот и закончился праздник.
– Все когда-нибудь заканчивается.
– К этому невозможно привыкнуть. – Она улыбнулась грустно.
Вот и все.
Он протянул руку вверх ладонью:
– Пока.
– Спасибо. Все было отлично. – Она вложила свою маленькую хрупкую ладонь в его большую. – До понедельника?
– Да, – он пожал ее руку. – До понедельника.
Тем временем он искал ее взгляд, а она смотрела мимо, на что-то невидимое рядом с ним. Смотрела грустно. О чем она думала? Что она чувствовала?
А он? Что чувствует он?
Он открывает дверь.
– Сережа.
Он оборачивается.
– Может быть, на такси? Уже поздно, а район у нас не самый спокойный.
– Доеду, все будет в порядке.
– Будь осторожней.
– Доставлю себя в пункт назначения в целости и сохранности.
– С тебя еще продолжение книги, ты помнишь?
– Да.
Он улыбнулся и вышел. Здесь по-прежнему гудят люминесцентные лампы и нет ни души. Лена осталась там, в уюте теплого рая, а его ждет октябрьский снег.
Громкое гудение ламп преследует его до самого выхода. Толстые двери камер слева и справа. В голове – множество объяснений для Оли, из которых надо выбрать самое правдоподобное, чтобы она поверила.
Его мир раздвоился. Как жить в нем дальше?Часть третья
Глава 1
На войне как на войне. На тебя нападают – ты защищаешься. Если нападают чиновники, защита нужна особенная, противотанковая. Ибо не ведает жалости государственная бронемашина, с гнилостным нутрищем и смрадными выхлопами, страшен каток так называемого правосудия, и, не дай Бог, проедутся они по тебе и изувечат. Чтобы выиграть битву, нужны мужество, выдержка, знание вражеских методов и правильные знакомые.
Знакомый – это суррогат друга в нынешнем мире товарно-денежных отношений, где товаром может быть что и кто угодно. Таких у Геннадия Красина три визитницы. Кого здесь только нет. Иных уже и не вспомнишь по глянцевому кусочку бумаги с ФИО и должностью (Слава Богу, они не вспоминают его), а есть такие, кого забывать не следует. Надо радовать их презентами к Новому году и именинам, через курьера, а особо важным вручать их лично – чтобы о тебе тоже помнили. Самое ценное в отечественном бизнесе – это связи. Если ты безнадежно туп, но со связями, да еще к тому же – какое счастье! – нагл и жаден до денег, у тебя больше шансов, чем у иного высокообразованного и активного мужа без вышеперечисленных качеств.
Посмотрим, кто в обойме у Геннадия Красина. Начальник отдела в обладминистрации, сотрудник ОБЭПа, бывший начальник службы собственной безопасности налоговой полиции, следователь прокуратуры, – он рассчитывает на одних государственных служащих в своем противостоянии с другими. Низкооплачиваемые клерки или люди в погонах служат бизнесу как наемники, их ставят в бою друг против друга, кто кого, при этом они считают себя истинными хозяевами жизни, пьяные от власти и от ощущения вседозволенности.
Диалектика джунглей. Здесь выживают сильнейшие, без сантиментов. Здесь цель оправдывает средства. Здесь есть особи, не останавливающиеся ни перед чем, в том числе перед кровью. Барышников на это способен, и если в первом бою он проиграет, кто знает, что будет дальше? В своей ярости бык не видит ничего, кроме красного. Сострадание, человеколюбие, совесть, – эти слова ничего не значат в битве за доллары.
Сколько стоит жизнь врага на войне?
Ноль.
Во вторник, одиннадцатого сентября, в восьмом часу вечера Геннадий зашел к Ольге. В офисе уже никого не было.
Бросив куртку на стул, он сел на соседний.
– Давай по кофе и поболтаем.
– Чудо-машинка крякнула. Могу предложить растворимый.
– Да ну!
– Представляешь?
– Что такое?
– Включается, но не работает.
– Как насчет обмена на тысячу долларов?
– Они предлагают отремонтировать, а мы не согласны. Пусть меняют на новую или на деньги.
– Правильно. Ну что ж, раз такое дело, то растворимый лучше, чем никакого. Мне, пожалуйста, крепкий.
Ольга вышла из кабинета и через минуту вернулась с двумя чашками.
– Ваш кофе, сэр!
– Спасибо.
– И шоколадку.
– Мерси!
– Есть новости? Я вся в нетерпении.
– Оля, победа будет за нами. Достаточно выключить одного в связке – полицию или инспекцию – и все рассыплется.
Инспекции нужна полиция, для уголовного дела, иначе бессмысленно, а полиции – инспекция, для сбора фактуры. В теории полиция может работать отдельно, но в нашем случае им это неинтересно, не они были инициаторами. – Он сделал глоток кофе. – Мне, кстати, тут подкинули информацию к размышлению. Оказывается, полиция может проверить не три года, а десять. Круто, да? Они за какой период у нас изъяли? За девяносто восьмой тире двухтысячный?– Плюс за полгода две тысячи первого.
– Более ранние надо хранить по закону?
– По-моему, только за пять лет. Я уточню у Тани.
– Все лишнее в топку. Пусть парни куда-нибудь вывезут и сожгут. Только что-нибудь нужное не спалите. – Он улыбнулся. – Это не рукописи. А я пока поищу подходы к ребятам. С полицией буду пробовать через Усачева, а с инспекцией дело хуже. Выходов пока нет. Василич сказал, что к их главному идти бесполезно. Он любит выпить и не любит налогоплательщиков.
– У меня есть идея, – сказала Ольга, когда он закончил. Все это время она обдумывала какую-то мысль.
– Внимательно слушаю.
– Можно попробовать выйти на Белоярцева.
– Это их главный по области?
– Да.
– Так-так, с этого места подробней. – Он оживился.
– Он двоюродный дядька моей… э-э-э… знакомой, Наташи. Мы сидели с ним за одним столом на ее дне рождения, в мае, но я не знакома с ним лично.
– Ай да Оля! Что же раньше молчала?
– Только сейчас вспомнила.
– Что за Наташа?
– Мы работали с ней в поликлинике. Теперь она собственница аптек «Ваш доктор». Слышал?
– Да. Очень даже неплохо. Это она как?
– Друг из мэрии плюс дядя плюс личные качества.
– Ясно. Ну что же, вариант с Белоярцевым – это самое лучшее, что только можно придумать. Попробуешь?
– Попытка не пытка. Заодно посмотрим, что изменилось с тех пор, как мы пили с ней спирт в ординаторской.
– Крутая стала?
– Круче некуда.
– Это все деньги. Не каждому дано быть выше их. Тебе кажется, что они делают тебя свободным, а на самом деле ты их раб. Ты живешь ради них – чтобы их стало больше. Ты не можешь остановиться. Это азарт. Соревнование. Кто выше в списке, тот молодец, даже если он дерьмо полное. – Он сделал паузу. – Ты домой? Уже полвосьмого.
– Надо бы.
– Пойдем, а то перерабатываешь. Не по Трудовому кодексу.
– Чтобы не нарушать наше уважаемое законодательство, я закругляюсь.
Она выключила компьютер, оделась, и они вышли из офиса.
– Ну что, Оленька, жду от тебя новостей, – сказал он на улице. – Удачи.
– Спасибо. Я постараюсь.
– Я в тебя верю.
– Пока.
– Пока.
Вернувшись домой, к Сергею свет Ивановичу (он был в прекрасном расположении духа, встретил ее у порога, поцеловал и не только ничего не сказал об ее одержимости, но, напротив, спросил, как дела), она позвонила Наталье.
«Абонент временно недоступен».
Надо же.
Через несколько минут она попробовала снова, с тем же результатом. И еще через пятнадцать минут. И через полчаса.
Не судьба.
В девять часов утра ее собеседницей вновь стала бесстрастная девушка-автоответчик. Что с телефоном Наташи?
Она нашла в интернете номер ее офиса.
После второго гудка она наконец-то услышала голос живой женщины-офис-менеджера:
– Компания «Ваш доктор», здравствуйте!
– Доброе утро. Могу я услышать Наталью Крыленко?
– Как вас представить? – хозяйке голоса, судя по всему, очень хотелось спать.
– Зимина Ольга.
– Секундочку.
В трубке затренькала простенькая мелодия.
– Оленька, солнце мое, здравствуй! Это ты или мне снится? – Вдруг бухнуло ей в ухо.
– Привет! Как жизнь молодая?
– Бьет фонтаном! С новым мужем.
– Вышла замуж?
– Да! Ночью два раза!
– Что у тебя, кстати, с мобильным?
– Вчера, блин, посеяла! Из машины вышла, а он выпал. Сейчас восстанавливают симку. У тебя-то как? Как Сережа Иванович? Не ходит налево на старости лет?
– Он у меня домосед.
– Ты все-таки присматривай за ним, милая: в тихом омуте черти водятся. Мужики все одинаковые, никакого им нету доверия. Сама-то как?
– Нормально. Только налоговая достала. – Она решила не откладывать дело в долгий ящик.
– Проблемы?
– Пришли к нам без приглашения с маски-шоу и сделали выемку.
– Ни фига себе! Что за хрень?
– Современные методы конкуренции. Нас заказали.
– Кто?
– Некто Барышников, начальник управления потребительского рынка в мэрии.
– Не слышала о таком. Что с ним делите?
– Рынок. Он торгует часами, уже лет десять, когда-то был первым, а теперь нервничает: мы дышим ему в спину и у нас четверть рынка, а у него треть.
– Круто.
Некоторое время она переваривала услышанное.
– Оленька, ты на спросить о моем дядюшке?
Бойкая и простая, она умела схватить быка за рога без церемоний.
– В общем-то да.
– Я поговорю с ним. Но предупреждаю сразу: если у вас косяки, он вас не станет отмазывать.
– Пусть проверяют, но без экспрессии и фанатизма.
– Ладно. Если что, проставляешься.
– Ясное дело.
– Но у меня условие – чтоб не какие-то там коньяки-маньяки, а по беленькой. Чтоб по простому, как в старые добрые времена. Ты как?
– Я уже и забыла, когда в последний раз пила водку.
– Еще спасибо скажешь! К водочке у нас будет картошечка и селедочка. Класс! Ух! А то наша умница-красавица все трудится и трудится, да? Нет у нее, бедненькой, времени даже на секс. По правде сказать, жизнь наша бабская была бы без этого гэ на палочке.
– Кто у тебя в фаворитах на этот раз?
Она услышала фирменный смех Натальи, больше похожий на ржание.
– Я ж, блин, не Екатерина вторая! У меня просто хахаль-трахаль. Миша. Он стоматолог. Классный, между прочим, имей в виду. Так что очень выгодный мальчик. Вдруг выйду за него замуж, если не выгоню завтра?
– Ой, ой, ой! Прямо-таки замуж!
– Да шучу я! Ну его! А то придется налево бегать, париться. Слушай, Оленька, меня ждут, сорри. Я тебе позвоню, чего как, еще потреплемся. Сережу чмокни в щечку. Скажи ему, чтобы ценил то, что имеет.
– Боюсь, моя ценность для него уже не та.
– Да ну ты, брось! Куда он от тебя денется? Если даже немного нашкодит – страшно что ль?
– Ох, Ната, Ната! Мне бы твое отношение к жизни. Пока! Спасибо!
– Пока не за что. Я позвоню.
Она вдруг протянула:
– Слу-у-шай! Есть еще вариант!
– Какой?
– Мой папик работал в ГБ с Игорем Бочкаревым. Потом тот стал в полиции начальником какого-то там отдела. Можно попробовать на него выйти, если он еще там и если мой папик будет так добр, что с ним пообщается.
– Папа откажет любимой дочери?
– Запросто! – Она фыркнула. – У нас в семье все простые. Ладно, мое золотце! До связи!
– Пока!
– Адьюс!
Ольга положила трубку.
«Ай да Ната! А ведь что о ней думала? Стыдно! Теперь можно не сомневаться, что она возьмется за дело со всей своей страстью. Сгусток энергии и воли, который на пути к цели не останавливается перед препятствиями, а проламывает их. Если пообещала помочь, то поможет. Деньги ее не сожрали, нет».
В два часа пополудни в офисе появился Геннадий. Утром она сказала ему о разговоре с Натальей, порадовала, но к настоящему времени от его радости ничего не осталось.
Тяжелый и хмурый, он стал делиться эмоциями.
– Скажи, Оля, почему некоторые люди, которым ты когда-то помог, прячут задницу, когда ты, в свою очередь, их просишь? Я сегодня был у Саши Кайгородцева, своего одногруппника. Представляешь, пять лет назад я помог ему устроиться в районную администрацию, как человек человеку, а теперь он целый начальник отдела в обладминистрации и стал свином. Жирный. Потный. Не поднимает на тебя глаз и только, гад, думает, как бы тебя отшить. «Чем я могу помочь? Нам мэрия не подчиняется» и т. д. и т. п. Что, мол, от меня надо? Может, он в самом деле не может ничего сделать – но зачем так себя вести? Видела бы ты его. А ведь когда-то был человеком.
– Значит, в нем уже тогда была червоточинка.
– Проблема в том, что иногда мы узнаем кого-то по-настоящему только тогда, когда уже поздно.
– Чаю? – Она улыбнулась.
– Можно.
Она нажала клавишу на телефоне.
– Да, Ольга Владимировна! – послышался из динамика звонкий голос Олеси.
– Будь добра нам с Геннадием Владимировичем два чая с лимоном.
– Да, Ольга Владимировна!
– Послушай, кстати, что мне поведали про нашего капитана, – сказал Красин. – Он еще тот фрукт. Во-первых, он бывший мент, что уже само по себе говорит о многом. Во-вторых, раньше он был в полиции опером и, так сказать, своевольничал. У собственной безопасности был на него зуб, но в итоге его оставили, правда, не опером. Вот с кем мы имеем дело.
– Мерзкий тип. Но Травкин хуже. Он жутко вонючий. Фу!
– Надо, Оля, сделать так, чтобы эта сладкая парочка не испортила нам жизнь, и по возможности испортить ее им.
Он помолчал.
– Я сейчас, кстати, был на стройке. – Он сменил тему. – Там грустно.
– Все плохо?
– Они не сдадут нам через месяц. Наверное, мистер Ганин думает, что ему все можно, раз он брат мужа моей двоюродной сестры. Придется с ним шпрехать по-родственному.
– Не в первый раз.
– В последний.
– А теперь, Оленька, давай о хорошем. – Надо бы мне пообщаться с народом. Уже третий день здесь.
Вошла Олеся с подносом:
– Здравствуйте, Геннадий Владимирович!
– Здравствуй, здравствуй, моя милая! Как же это ты опять меня пропустила? Все-таки редко бываешь на месте?
– Очень часто, Геннадий Владимирович. Правда, Ольга Владимировна?
– Да, да. Правда.
Она улыбнулась. И Красин тоже. И девушка с глазками-бусинками.
Маленький лучик солнца прыгнул внутрь сквозь жалюзи и, заигрывая с Ольгой, вытянулся перед ней на паркете.