Бездельник
Шрифт:
– Дичь. Что ты, что он.
– Да пошел он на хер. Перебзделся, поди - подумал, что я к его драгоценной дочурке катаю, да вот только я ее за все время, пока квартировался - раза четыре от силы видел - когда она с риэлтором и покупателями приходила. Там была во всех смыслах безвозмездная благотворительность.
– Везет дуракам и пьяницам.
– Не говори. Так вот. Спустился я там однажды в супермаркет, часов в девять вечера. Шатаюсь, думаю, че бы подмутить. Смотрю потом - в отделе, где салаты всякие - бичик такой невзрачный шастает у прилавка - не вонючий особо, не отбитый, но даже среди своих показался бы невзрачным. С косящим глазом такой, в пухане с дырками, заклеенными скотчем. Потасканный Башмачкин. И вот он
Тут открывается дверь, и заходят Нимиров и его Кира, раскрасневшаяся с мороза. Здороваемся.
– Трудоустроился.
– улыбается Андрей.
– Да мне сообщили уже.
– улыбаюсь в ответ.
– А я знаешь, где работаю?!
– возбудилась Кира.
– Где?
– спрашиваю, удивившись, что она вообще ко мне обращается.
– Администратором в борделе! Охренеть!
– и радуется, как ненормальная, а у меня глаза на лоб лезут.
– Шлюхи - такие забавные люди, ты бы видел!..
– Как Абакан?
– спрашиваю.
– Нормас! "АЯН" пьянит!
– Соло.
– Нимиров.
– Сика.
– Артур.
– Ты там что делала-то?
– К родителям ездила, что еще. О! Прикиньте, там около их дома церковь всю жизнь недостроенная стояла. Мы в ней все детство тусовались и в школе потом. Чекешевский там... сечка... хи-хи... Так вот, они пару лет назад по супермаркетам понаставили коробок, типа "помогите достроить". "Они" - это, в смысле, попы. Ну или как там их. И я даже иногда, когда приезжала, по чиробасу донатила... И вот приезжаю в этот раз, а ее уже обшивают! И тут я поняла, что я - МЕЦЕНАТ!
– и ржать.
– Андрей, ты чего звонил-то?
– очухиваюсь.
Он резко улыбается и, достав из внутреннего кармана до сих пор не снятого пуховика косарь, протягивает его мне.
– Должен.
– Ты смеешься что ли? Это лет семь назад было. Я не бог - прощаю.
– Правильно! Обиды провоцируют рак!
– орет Кира.
– Вклад, если?..
– и тут у него звонит телефон, он сразу переключается на него.
– Да... привет... Здесь... С Кирой, Артуром, Ганьшиным... ну - Ганьшин... Андрей... ладно, не важно...
– тут он резко сжимает кулак с купюрой и убирает ее в карман.
– Ап?.. Сколько?.. Давай под камнем, как обычно... Понял!.."
– Ну, я пойду тогда?
– говорю.
– С тобой пройдусь.
– Артур.
Одеваемся, прощаюсь, выходим. Иссеченный лыжней стадион все так же молчит, окруженный шевелением спин берез и пристальными глазами осин. Мы шагаем по умеренно освещенной Ленинградской мимо МЧС к баракам и, свернув к ним - дальше, - в сторону "Юннатов".
Вскоре нас окликают какие-то типы. "Все, - думаю, - началось - бред, нелепица, бесполезность".– Дарова, пацаны.
– включает положительного один.
– Дарова.
– говорю.
– Че, как оно ваще, чем занимаетесь?
– все тот же - свое вечное и вожделенное одно и то же. Так, наверное, с нами говорят века - пещерная полу-обезьяна выходит на связь со вчерашним неандертальцем.
– Да так - ходим-бродим.
– типа спокоен, а сам думаю машинально о своих покрытых инеем патлах.
– Ходим-бродим, говоришь?.. слушай, а ты кто ваще по жизни, а, грива ебаная?
Эх, знали бы они, как смешон этот вопрос, и насколько он меня самого интересует. Что же сегодня за день, да и за жизнь паскудная?
– Кто, я?
– встревает вдруг, едва заметно юродствуя, Артур.
– Я - писатель!
Типы недоуменно смотрят друг на друга.
– Кто?
– Писатель я!
– Писатель?
– Ну.
И начинают ржать, чуть не до блевоты. От этого смеха у меня трясутся коленки. Ну и от страха и злости тоже - в том числе и на себя.
– И че ты делаешь?! Книжки что ли пишешь?!
– Ну да!
– Да кому они на хер нужны, зём-а-а-а?! охуеть! ха-ха-ха!
– таращит глаза все тот же.
– Да всем. Может, если б и ты читал хоть по часу в год, то не был бы таким тупорылым говном.
Я едва не теряю сознание и, чтобы не охренеть, уверяю себя в том, что мне послышалось.
Настоящие же мужики на мгновение теряются, но, хоть это и едва заметно, уже лишаются своего преимущества. Всё, теперь - пан или пропал. Сантиметр до победы. Или до гроба.
– Ты чё, зё-ма-а-а-а?!
– орет Артуру в лицо этот хер.
– Ты чё-ё-ё, вафлиза-а-а?!
– и вдруг - теряет запал и говорит своим:
– Пошлите, пацаны, а то тут СПИД, по ходу.
И они действительно оставляют нас. Артур закуривает. Я вижу, как у него дрожат руки.
– Ничего, меня как-то раз вцепили за то, что я дрищ.
– пытаюсь смягчить обстановку. Артур ухмыляется.
– И - спасибо.
– говорю.
– Да на пару же отбрёхивались, че ты. Наверное - единственный случай, когда тупорылое "слово сильнее оружия" - сработало... Лео Толстой был бы доволен... Это, ладно, че-то домой захотелось, хах...
– смеется.
– Ты уж извиняй, пойду...
– Давай.
Теперь уходит и он - своей смешной прыгучей походкой выкидного ножа среди бесполезности фонарей. И я шагаю домой. Слишком уж странный сегодня день - будто выдуманный каким-то идиотом. Слишком уж много сегодня слов - СТРАННЫХ.
***
Потом был Новый год со всем этим напускным весельем, проведенный дома. И впервые - без бабушки. В очередной раз меня заставили что-нибудь сказать, и я таки сдался, окруженный проклятыми бутербродами и салатами - ведь отказ смертному греху подобен: обиды, разочарование, мокрые глаза. Но что тут можно вообще сказать? Что год выдался извороченный и богатый на погань и скорбь - ничего нового? Или предполагалось, что я, согласно своему образованию, процитирую, например, Чехова, а потом спляшу вокруг его слов с умным видом?.. Но и это было бы воспринято как оскорбление...
В итоге - я выкрутился, сказав, что минувший год показал себя в предельной честности - не притворялся противоположным...
Потом - цирк уродов по телевизору-центру жизни. Лицо, что-то говорящее ст'олько лет, сколько мой брат живет, и никто его в очередной раз не слушает - это не обязательно, главное - млеть в экстазе. "Каждый может быть волшебником..." - говорит. Затем - взрывы за окном, ценою в тысячи средних зарплат, словно в попытке изо всех сил заставить себя поверить в то, что ты весел и рад. И лай бедных псов - счастья вам в Новом году!