Бездельник
Шрифт:
– Ну еще бы, черт...
– И тут - мать, наверное, намолила, или бабка покойная - "газон" шестьдесят шестой на встречу. Я - махать, орать - на дорогу чуть ли не под колеся выскочил, чуть ли не зарыдал, блядь, от радости... Ну он развернулся, нас ВПЕРЕД потащил, ДАЛЬШЕ. Надя еще и злится, мол, ночью как будем хату искать - ха-ха...
– И че с машиной было?
– А хер его знает. До сервака дотянули, в тепло загнали, она оттаяла и со второго раза завелась. Я Наде говорю - давай назад, видишь - говно какое-то творится, а она уперлась... Ну тут, понятное дело - без вариантов.
– И нормально доехали?
–
Мы забираемся снова в "семьдесят первый". Похоже, водиле опротивело в том числе и расписание, поэтому летим, сломя голову, словно он не желает, чтобы все затаенные в нас слова успели остыть и померкнуть.
Выходим на "Поселке ГЭС", перебегаем дорогу у кольца и бредем к панельной общаге, что светит нам огарками окон. Лифт не работает - шагаем на девятый этаж, пролет за пролетом по табачной лестнице - жилище словно нарочито являет нам свои стороны: на площадке третьего этажа не продохнуть от вони съестного - будто застарелые запахи смешались и протухли; на пятом слышны гневные крики его обитателей, через один этаж от него - крики, похоже, переходят в силу...
И вот - наш.
– Выше уже никого нет - там всё, вроде как посносили и чё-то мутят - не знаю толком.
– говорит Дима, пока мы идем по безжизненному коридору до нужной комнаты.
– Я извиняюсь, что лезу не в свое дело, но - вы снимаете?
– Да че тут такого... Не, я выбил из троллейбусов - они мне снимают.
– гордо улыбается Волошин и, машинально - согласно давней привычке - обстучав ноги, отпирает дверь. Мы входим.
Крохотная комнатенка. На стене - ковер, как и на полу. Старые рассохшиеся рамы. Увидев нас, Надя сперва, кажется, меня не узнает, но потом, словно проснувшись, вздрагивает, улыбается и встает, чтобы обнять. На ней, кроме всего прочего - толстенный вязаный свитер до горла.
– У нас тут холодрыга. Будто отопление не доходит.
– говорит она, словно поняв мое удивление.
– Дима все забывает позвонить...
– с едва заметной укоризной.
В маленькой кроватке спит Надя младшая.
– Тут хоть война - ничто ее не разбудит.
Волошин уже поставил чай и нарезал какой-то калач. Распечатал коробку конфет. Следующие пару часов мы провели за разговорами, хотя, казалось - о чем нам говорить?..
Надя ходит на курсы - собирается доучиваться на заочном - может, если сдаст - не придется начинать с начала, потому как уже училась. Собирает документы ставить Надежду Дмитриевну в очередь в детский сад. Дима работает, а на выходных старается придумывать себе занятия.
Когда пришло время отчаливать - автобусы уже не ходили. Волошины пытались уговорить меня на такси, но я не поддался.
Попрощавшись с девами - пошел. Дима же вызвался проводить меня до лестницы - покурить.
– Ну ниче - почти как обещали когда-то: туалет не рядом с кухней, но близко...
– смеется он, закашлявшись в дыму.
– Да ладно тебе...
– У нас же тут станция рядом - Бугач.
– заметно, как он старается щеголять знанием местных названий.
– Так я в прошлое воскресенье
– А какая станция-то?
– Эм... Ре... Белореченская.
– А, дак она - крупная, узловая. Ты мальца ошибся...
– А, ну... это... я так и подумал...
– заоправдывался Дима.
– ...тут тоже есть куда поехать. Не такая глушь, как у вас, конечно, но тоже ничего. Можно ко мне на дачу смотаться - там заповедник есть, его пока еще не облагородили, ходить можно. Если что - баньку тебе сделаю. Не такую, наверное, как ваши, но и не совсем печальную... Давай?
– Ну как-нить можно... Слушай.
– он вдруг окончательно стал серьезным.
– Ты же стихи пишешь, кажется?
– Ну вроде как...
– Во, зацени, я тоже теперь поэт:
Камень лежит в лесу,
Белочка писает в речку.
Всех я вас, суки, люблю,
Когда чищу ружье на печке.
Его ствол - как тоннель, где свет,
А баёк - как звонарь, все долбящий в вечность.
Жму на курок - соловей все поёт.
Херово почистил - осечка...
И грустно так смеется.
А я ухожу, через пролесок и дачи попадаю в Ветлужанку, откуда бреду в тишине и пустоте домой, стараясь не стучать зубами от холода.
И луна освещает дорогу снегом.
***
Но в итоге опять попадаю к Нимирову, где застаю Артура в одних трусах пытающимся побрить себе голову очевидно тупым лезвием. Наполовину ему уже удалось - голый череп цветет порезами, а кровь, стекая по спине и шее, капает на пол.
– Эй! Может, пора тормозить?!
– ору, едва войдя.
– Тихо, дети, все уедем!
– Где пена-то?
– Я мылом!
– А где Андрей? Он мне звонил.
– Щас придет.
Минут через пятнадцать самоистязание заканчивается. Артур сидит на матраце с перемотанной туалетной бумагой головой и улыбается.
– Нимиров на работу устроился.
– говорит.
– Ого. Куда?
– На какой-то там завод сухариков в Емельяново. Фасовщиком.
– А добирается как?
– На служебном автике. Скоро гастрит себе заработает на сухарях.
– Гастрит он себе заработает на соевом мясе. А до этого - язву.
Артур смеется.
– Гречку будешь, кстати?
– Не, я чай пил недавно, спасибо.
– А я - буду.
– и, взяв огромную кастрюлю, ест прямо из нее.
– Мы че-то всю посуду побили.
– Ну-ну.
– улыбаюсь.
– Я одно время - год назад - жил на Взлетке - где рынок. Там одна моя одногруппница квартиру свою продавала, ну я в ней и тусовался с месяц - по старой дружбе, пока ее батя, пиздюлей отвесив, меня не выгнал...
– Пиздюлей - в смысле прямо физически?
– Нет, блядь, платонически. Он мне говорит: пошел вон, мол, на работу устройся, мразота, о родителях подумай. А я ему, типа: "Признаться, право, было б жаль мне опечалить их..." А он такой: "Че?!" А я - от скуки: "В очё". Я думал, он мне нос сломал, но нет.