Бездельник
Шрифт:
– Знаешь, есть анекдот, - рассказывает мне, глядя на это брат.
– Едет мужик в трамвае, хочет в туалет по мощному. И бубнит сам себе: "Я не хочу в туалет, я не хочу в туалет..." А потом такой: "Я не обосрался, я не обосрался..."
Мне традиционно пожелали в Новом году наконец повзрослеть. Я традиционно пообещал. И продолжил незаметно напиваться.
На Рождество меня позвали к себе Волошины. Я весь издергался, не зная, как себя вести. Постарался одеться празднично, купил бутылку "Алиготе" - взрослым, и шоколадного зайца - Надежде Дмитриевне. И тихим снежным вечером приехал на Ботанический, где вышел чуть раньше - пройтись по теплому сумеречному
Я поднялся на девятый этаж, прошел по коридору и постучал в нужную дверь. "Войдите!" - гаркнул оттуда Димин голос. И я вошел.
Клянусь, там было, как в сказке: на жалкой горстке квадратных метров, кроме всего прочего, уместились еще и нарядная елка, и стол чуть ли не со свечами, и маленький ураганчик Надежда Дмитриевна, которой я сразу дарую зайца - шоколад, вот чему ребенок рад. "Только не весь сразу, слышишь? Доча, не весь сразу!" - говорит Надя и улыбается мне. На ней длинное платье и красивая вязаная кофта на пуговицах. Вручаю "Алиготе", Дима - даже надевший рубашку со свитером - смеется: "Ва-а-а-ай! Ну ты франт!" "А сам-то!" - отвечаю.
– Ладно, садитесь жрать, пожалуйста!
– командует Волошин, потирая руки.
– Как выражаются в определенных кругах...
– и Наде, - Можно?
– Можно.
– улыбается она.
– А что, больше никого не будет?
– тихо спрашиваю хозяина.
– А кому еще сюда приходить?
– чуть недоумевая, отвечает он.
И мы садимся за переполненный яствами стол. За моей спиной на полке шкафа вижу фотографию. На ней - Дима, Надя, совсем маленькая Надежда Дмитриевна, ее бабушка и прадед. Позади них - заледеевский дом. На обороте подписано, наверное, Диминой рукой: "Зима. Какая - не помню".
Мы празднуем (если это правильное слово). И как-то хорошо все, даже хозяин, вроде бы, ничем не гложим. Звонят в деревню. Ураганчик в какой-то момент устает и, выбрав место посадки у папы на руках, засыпает. И это слишком прекрасно.
Около одиннадцати я собираюсь уходить. И тут, будто отовсюду сразу, начинает грохотать музыка. Ребенок моментально просыпается и начинает потихоньку хныкать.
– Над вами же никто не живет?
– уточняю я.
– Это не над нами, а за стенкой.
– отвечает Дима.
– Это ИЗ-ЗА СТЕНКИ так слышно?!
– действительно - сбоку, будто кто-то наклонился и бубнит в ухо. Или орет.
– А че ты удивляешься?
– Ну, просто, звук распрос... впрочем, не важно.
– Дима, давай ментов в это раз вызовем?
– уверенно произносит Надя.
– Каких еще ментов?! Зачем? Пойду да нормально с ним поговорю - по-соседски. Как обычно.
Успокоив ребенка, мы выходим в коридор, где грохочет отнюдь не тише - так страстно любимые всеми соседями прямая "бочка" и "вобла" - исключительно терции. "Неужели все остальные оглохли, и всех все устраивает?" - думаю.
Дима стучит в дверь. Потом - еще, еще. По ту сторону слышны смех и женские визги. Наконец, открывают. Выходит босой тип среднего роста - худой рыжий и пьяный. Лет тридцати пяти.
– Какие проблемы?
Дима спокойно отвечает:
– Здрасьте, с Праздником. Мы соседи ваши - не могли бы чуть потише сделать?
– судя по всему, обычно дверь открывает кто-то другой.
– Нет, не могли бы. Ты знаешь, что такое Русский праздник?
– и медленно надвигается на Диму, тот остается стоять на месте.
– Русский? Народ гуляет - не мешай.
– У меня ребенок и мне завтра на работу.
– И что? Мне тоже.
– Вы здесь не одни живете.
– вмешивается Надя.
– Девушка, я с ним сейчас нормально
разговариваю только из-за вас. Вы вообще в этот век родились?– Вообще-то - в прошлый.
– Ах, ну да, ну да. Я имею в виду - в НАШ век, в РУССКИЙ?
Диме все это надоело:
– Слушайте, я вас нормально прошу, по-человечески - ПО-СОСЕДСКИ, без ругани, без ментов - сделайте, потише, ПОЖАЛУЙСТА.
– Тебе удостоверение показать? Я в органах работаю, сейчас сюда наряд приедет и вас всех на четырнадцать суток закроют, и не вякнешь ты больше. Показать?..
– Да не надо мне твоего удостоверения...
– ...или, может, пацанов привезти? Сейчас приедут.
– И мы сейчас и пацанов, и наряд - всех вызовем.
– Надя.
– Вы не нарывайтесь, уважаемая.
– Эй!
– Дима, - Сегодня же РОЖДЕСТВО, вы че творите-то?!
– И че? И че твое рождество?
– Христос родился, УВАЖАЕМЫЙ, у тебя крест на пузе висит!
– Какой христос?..
Тип уже вплотную подходит к Диме, но тут из комнаты вываливается какой-то лысый боров, - и вот сломать бы ему сразу ноги, да только - сколько их там, этих прекрасных людей, и становиться ими тоже не вариант, - и зовет рыжего покурить. Дима к тому времени стал каким-то маленьким и незаметным. Пока выродки обнимаются, мы возвращаемся к себе. Волошин молча садится на кровать, взяв на руки все же уснувшую под взрывы дочку. Надя, опершись о стол, начинает куда-то звонить.
Вдруг дверь открывается и в комнату пытается ввалиться боров. Я стою ближе всех и поэтому, резко развернувшись, перегораживаю ему дорогу.
– Мы сейчас включим на всю, волосатый, я зайду сюда и послушаю...
– Нет, не зайдешь.
– Почему?
– недоумевает жирный.
– Хах, потому что.
Он дает команду, и музыка начинает орать еще сильнее. Ребенок снова просыпается и плачет.
– Это не громко, я тебе отвечаю.
– и уходит, держась за стенки.
Надя тем временем вызывает наряд. Дима все так и сидит, пытаясь успокоить дочку. Его трясет. Вдруг на мгновение становится тихо, и почти сразу начинают петь: "ВЫ-ДУ НО-ЧЮ В ПО-О-О-ЛЕ-Е С КА-НЬО-Ё-Ё-М-М-М!.." А Дима - разражается истерическим хохотом, и вторит без конца: "Это абсурд, это бред какой-то!.." Я уже практически не верю своим ушам.
Приезжают менты. Надя говорит с ними. Волошин даже не посмотрел в их сторону.
Стражи идут к соседям, и те сразу, как дети малые, начинают оправдываться: "Это не мы!.. Этого не может быть!.." И где же твоя ксива, ублюдок?!..
Потом служивые возвращаются к нам, Надя пишет под диктовку заявление и они уезжают. Все быстро и предельно просто. Взрослые люди вмиг пресмыкаются, страшась людей в форме, потому что у тех есть власть - и больше ничего. Власть, которую они получают из веры в нее тех, кто их ею наделил. Соседи пресмыкаются и страшатся - потому что так принято себя вести. А что до человечности и примитивных основ воспитания - это говно под ногами.
В уже закрытую дверь снова стучат - яростно. Но вскоре уходят. И Дима говорит мне: "Вот я и стал ничтожеством". И мы идем курить.
К счастью, на площадке никого нет. Волошин достает все тот же красный "винстон", жалуясь, что скоро он станет ему не по карману. И, закуривая уже вторую, произносит: "Уеду я отсюда, наверное. Не смогу я здесь..."
И снова играет музыка.
***
В конце зимы от моих преподавательских услуг отказались, Жорина мать сказала: "Не все становятся инженерами и математиками. Кому-то можно стать и автослесарем..." Конечно, это, скорее всего, отговорка.