Бездельник
Шрифт:
– А те начали чудить?
– Ага, в тех юмору больше оказалось. Сначала они просто перестали работать - к этому мы отнеслись еще нормально, потому что другого мог ожидать только идиот. Потом они стали постоянно варить чефир, огромные запасы заварки к этому явно располагали, знаешь - будто нарочно столько привезли... Мне бы на всю жизнь столько хватило... Потом они надавали пиздюлей повару-буряту и теперь самостоятельно решали кому и сколько давать. Вокруг них сразу стала формироваться группка шохичей, причем исключительной отмороженности. Прямо конченых. А мы тем временем шпалы шпалили - ложили и все-такое прочее. Фишка в том, что дедушки в один из разов так мощно чифирнули, что удодокали одного из своих. Наутро, конечно, сначала пересрались...
–
– Ты слушай дальше, здесь второй акт начинается... Тут у них фляга-то окончательно и засвистела: окоченевший трупик они решили объявить дезертиром. Нашли добровольцев - меня и кореша моего, и сказали в насыпи яму рыть. Стою я, значит, ломом гравий долблю, а сам думаю: "Вот сломаю тебе сейчас, сука, хребет как нехрен делать и рядом ляжешь..." Да только рядом как раз таки мог лечь кто угодно, кроме него. И ведь понимаешь, что их меньше, что было бы желание, но каждый раз вспоминаешь, что в полку-то настоящих мужиков смирных прибыло... "убедили их наконец не гордиться", блядь... Вот здесь-то и становится страшно... Короче, жесть началась полнейшая, как хотели, так и развлекались. Двое из шавок, это мы уже после узнали - даже вые... изнасиловали, короче, одного из наших. Мужика сделали. А мой корешок... короче, совсем ему стало невмоготу. Он взял ночью облил несколько пальцев водой, а когда они окоченели - топором рубанул. На правой руке - все, кроме безымянного и мизинца. Думал, дурак, комиссуют, ну да - комиссовали, только уже потом, когда нас оттуда вывезли - мы в казарму, он - в суд... А когда дедушки доели почти всю жратву, мы, следовательно, должны были снегом питаться. И все это спокойно... стоически, блядь, приняли! И продолжали работать! Это был цирк уродов! Мы даже силки ставили на зайцев, собаку сожрали однажды! Всё делали, особенно хорошо получалось смиряться и повиноваться!.. Деды, естественно, начальству о том, что нам жрать нечего, ничего не сообщали, ждали, когда официальный срок придет. Потом недоумевающе доложили, мол, групповое дезертирство ночью случилось. Ага, в насыпь вдоль железки. Я после всего этого с пневмонией отдыхал... Вот так вот, короче, закалялся наш характер. Можете меня бабой считать, но вертел я такую школу жизни и любую мразь в военной форме. Один из тех дедов, кстати, тот, который своего кореша замочил, сейчас уже, вроде как, офицером где-то промышляет...
– И все, естественно, молчали? Хотя, мне-то легко говорить...
– Секёшь... Если у меня когда-нибудь родится сын, сдохну, но в армейку он не пойдет. Нормальному человеку там делать нечего. А те, кто с пеной у рта доказывают, что только чмошники не служат, гомосеки и те, кто мамину юбку больше родины любит; что только армия учит, например, настоящей дружбе - все они прошли тест на моральных уродов на отлично... И если страна утверждает, что мерило любви к ней - этот мрак, то к черту - объявите меня в измене всем таким государствам: "по родной стороне пройдусь стороной"... Такие дела.
Дождь усилился, иногда захаживая в салон. Сонные и укутанные в плащи-палатки служивые на ГЭС нас даже не остановили - лишь обменялись с Димой приветствиями.
И зарыдали горы. Повернулось время вспять: пунктир бетонных плит, остановка на заправке, рыжая гравийка, лесовозы... А мы постепенно набирали скорость. Дождь перестал.
– В Сыромолотово заедем на пять минут, мне на поминки надо по-быстрому.
– Господи, а кто умер?
– Да одноклассник, о покойниках только хорошо, поэтому ничего не скажу, но заехать надо.
– Понял.
Мы свернули на Сыромолотово. В деревне была всего одна улица, вдоль которой по обе стороны тянулись старые дома, чаще брошенные, но те, в которых жили - почти всегда ухоженные, выкрашенные и даже какие-то нарядные. На въезде множество вросших в землю ржавых трупов крупной техники разной степени разложения. Около здания администрации мы остановились.
– Посиди, я быстро.
– Я до воды спущусь.
– Ладно. Тачка открыта,
если что.– и ушел.
Слегка поеживаясь, обхожу здание администрации и, под лай собак, доносящийся откуда-то из-за забора, иду по высокой траве вниз, тут же вымочив ноги. Ну и ладно.
На широком берегу, недалеко от огороженных полей и нескольких небольших сараев, пасутся лошади. Десятки. Жеребята прижимаются к мамкам, тихо пьют, резвятся в укрытой туманом реке. Полная тишина, лишь периодически звучат доброе ржание и плеск воды. Я осторожно подступаю ближе по гладко выщипанной траве. Увидев меня, они начинают медленно выходить на сушу, изредка поглядывая на стоящего рядом оглушенного человека. Один из жеребят случайно с грохотом стукает старую пришвартованную лодку и отпрыгивает, испугавшись. Те, что подальше - строго смотрят в мою сторону. Последней от воды отходит молодая беременная кобыла - соловая, с длинной белой гривой. Мы встречаемся взглядами, и она останавливается. Я медленно и осторожно подхожу, даю понюхать свою руку и аккуратно глажу ее шею. Дыхание лошади горячее и спокойное. Несколько раз она фыркает, я же - все пытаюсь доглядеться до чего-то в глубокой черноте ее глаз; внезапно она одергивает голову в сторону своих и, немного подождав, шагает дальше. А я смотрю им вслед и едва не плачу.
Дима вскоре возвращается в сопровождении двух мужиков и девушки - у нее практически нет зубов, из волос выглядывают гниды. Она что-то лепечет себе под нос, разглядывая то нас, то какую-то аудиокассету. Мужики сильно пьяные. Одному за пятьдесят - седой и с усами. Второй - ровесник Димы. Они останавливаются рядом с "волгой".
– Саня, Саня, пойдем... пойдем, Саня... не будем мешать...
– интеллигентно тянет молодой своего друга за рукав, стараясь не уронить непочатую бутылку.
– Да подожди... дай поговорить спокойно...
– и мне.
– Я - дядя Саня... белорус, только не говори никому, а то вдруг меня там ищут...
– Андрей.
– Андрей, ты случайно не из баптистов?
– Нет.
– удивился я.
– Понял.
– кивает дядя Саня.
– Андрей, а как ты относишься к теории ускорения квантового поля?..
– Саня, пойдем... пойдем, Саня...
– ... не кажется ли тебе, что к ней близка аксиома импульса сплошной среды?.. Как ты относишься?..
– Крайне положительно!
– уверенно отрезал я. Дима улыбнулся.
– Во-о!
– одобрительно закивал дядя Саня и зааплодировал, хоть и ладони наотрез отказывались попадать друг в друга.
– Ты пойми, - начал говорить мне молодой, - пойми, Саня - он во-от такой мужик!..
– по его лицу было ясно, что он тщательно пытается вспомнить хоть какие-нибудь слова, кроме матерных.
– ...во-от такой!.. Он варит... варит... как бог! Я отвечаю!.. Че угодно сварит... как... ювелир!.. Металл - не металл - все сварит... не так, чтобы не пойми как... тоси-боси... тыры-пыры... а - во!
– У меня дед сварщиком был.
– говорю
– Тогда ты понимаешь, о чем я говорю!..
– обрадовался мой новый друг и хлопнул меня по плечу.
– А-ню-та! А-ню-та!
– вылупился в сторону девушки дядя Саня.
– Гы-ги-гы!..
– застенчиво улыбаясь, ответила Анюта.
– Слушай, а у тебя рюмок нет случайно?
– поинтересовался у Димы молодой.
– Неа.
– невозмутимо ответил Дима, покуривая.
– Жалко...
– с болью подытожил собеседник.
– Саня, Саня, пойдем...
– Да погоди ты...
– Саня, пойдем преклоним колени перед падшими... Саня, пойдем... пойдем преклоним, Саня...
– Я не могу, я недостоин...
– решительно отказываясь, замахал головой дядя Саня.
– А я пойду.
– так же решительно отрезал молодой и полез через изгородь к монументу Памяти Героев ВОВ; а когда достиг цели - действительно преклонил колени, громко хлопнув лбом о треснувший фундамент. Дима лишь пожал плечами и сказал:
– Я пока развернусь.
– и, сев за руль, с третьего раза завел двигатель.