Бездельник
Шрифт:
– Тьфу, блядь! Пойду я лучше отсюда на хер курить...
– обиделся Дима и хлопнул дверью. Все выдохнули.
Я, конечно, понимал все то, о чем он так отчаянно и, судя по всему, не в первый раз пытался докричаться; и был удивлен тому, с какой силой и ненавистью он об этом говорил, ведь люди часто даже осознавая проблему - машут рукой, а ему не наплевать ВСЕ ЕЩЕ не наплевать. Тем не менее, только сейчас до меня дошло насколько все ДЕЙСТВИТЕЛЬНО плохо. Раньше это было где-то далеко, а здесь тебя головой бьют о доказательства реального существования этого ужаса - результата людского безразличия и сумасбродства. Как можно не понимать, что все взаимосвязано, что то, что касается одного - касается всех? Да прямой до отупения пример: перекрыли Ангару в районе Кодинска, а в зону затоплении попали, в том числе, и люди под Иркутском! А если вспомнить про Аральское море? Про, к счастью, не случившиеся "Повороты сибирских рек"? Какому здоровому
А дед все рассказывал. Зубов у него почти нет, еще вдобавок манера говорить, как с кашей во рту. Сначала я практически ничего не понимал, но постепенно привык.
– ...охотились как-то мы - Привалихинские, и Савинские... Вот... Один из наших нашел берлогу, пришел к зимовью и рассказал остальным, где... ну... это самое... берлогу-то нашел... Решили промышлять его - все согласились... Назавтра - пошли. Подошли к берлоге, собаки залаяли, и медведь выскочил с берлоги, стали стрелять... Он на нас - мы разбежались... стали за лесины, спрятались, но челюсть медведю поранили... Он подскочил к деду Митрию, сбил его с ног и стал голову грызти... Брат его Иван - закричал, заругался: "Что, подлецы, делаете - стравим брата!" И подскочил, схватил пальму и медведя ударил в ребра. И он побежал от нас. Мы не пошли его следить - перепугались... Понесли раненого деда Митрия. Медведь крепкий к зарядам и урочлив оказался - сглазили его... Когда пошли добывать, один из охотников сказал: "Добудем - станем черки жиром мазать". Вот он и намазал нам...
– Дед Митрий умер?
– наивно спросил я.
– Умер.
– кивнул Федр Михеич.
– Смотрите, я владею ГЭС!..
– продолжил вернувшийся Дима, как будто бы и не уходил, распаляясь с каждым словом все больше. Тут меня кто-то сильно пнул под столом по ноге, и я увидел сначала испуганное, а потом улыбающееся лицо Нади.
– Затопят ГЭС все наши места.
– подхватил дед.
– Берега родной нам Ангары уничтожили... В реке осетров, стерлядей редко стало встречаться. Тайменя, хариуса и других рыб... Кипело все в воде, и не убывало от улова людей-то. Гусей после ледохода не стало, лебедей. Все уничтожено не выстрелами из ружья, а отравлением!.. Комаров, мошку ученые травили - ужасно рыбы погибло... Может, и на птицу повлияло... Когда между... между Братским и Кодинским был полигон для ракет - с Байконура запускали, а в вершине Ковы они взрывались. Изучали ее - как влияет на природу и на зверей. Я в то время, когда охотился, каждый год посылал в Красноярск по двадцать тушек соболиных на обследование в институту, в НИИ... обследование было секретно. И мне пришлось видеть в тайге на участке в вершине Парты, притоке Хайло: в январе вблизи нашего участка взорвалась атомная бомба.
– Дима и Надя заулыбались.
– Горячий воздух прошел. Все лесины - с них снег растаял, сосули были зеленые... Капканы примерзли. На снегу на земле в палец толщиной ледяная корка замерзла. Напарник Сергей умер через год от рака горла... Лошадь весной пропала. У меня во рту была синяя опухоль на щеке, я испугался - в больницу не обратился... а лечил сам: на вату мазь Вишневского намажу и в рот... Весь день хожу с ней, плюю - она горькая... Так рассосалось и покраснело. До сих пор горлом маюсь. Спасаюсь йодом - мажу: то на кожу горла, то в рот мажу йодом язычок. Вроде помогает... Может, не умер. На праздниках напивался водки до упора - помногу выпивал. Счастливый... это когда напился пьяный и танцуешь...
Все затихли, каждый, должно быть думал о своем.
– Ну что, дед, часы-то идут?
– шутливо, но в то же время тая в этих словах что-то необъятное и сокровенное, спросила Антонина Федоровна.
– Иду-ут, иду-ут!..
– радостно улыбнулся Федор Михеич.
– Ва-а-ай!
– рассмеялась мать.
Сидели еще долго - до темноты. Периодически кто-то ходил в баню или в подпол. Неустанно свистел чайник, дед все курил, а потом ведомый луной, на ощупь, медленно ушел домой, по-стариковски напевая:
Ангара-Ангара - родина моя.
Богучаны-чаны-чаны -
эвенкийские имена.Нас никто не освещает, как ангарская вода.
А вода здесь благородна - из Байкала к нам течет.
А зима у нас холодна - пятьдесят с лишком дает.
Богучаны-чаны-чаны - и строительству конец.
Вот дождемся, и нальется яркий алый свет.
Вот дождался, настрадался наш народ.
Кто не знает это время, никогда он не поймет.
И зальет родны места вмиг ангарская вода...
***
Дима разбудил меня рано утром. За окном еще не рассвело. Хорошо спалось на топчане на кухне!.. Скромно позавтракав, стали собираться. Дима сегодня уезжает в Канск, и я решил, что мне тоже пора домой. Захожу в спальню попрощаться с Надей и малюткой, спящей так крепко и чисто, как спят только в детстве.
– Надеюсь, я вам не сильно докучал...
– шепчу.
– Да перестань.
– шепчет Надя в ответ, по глаза накрывшись простыней. Она сидит на кровати со стороны стены.
– Мы с Антониной Федоровной очень рады были, ну и с Димой... Когда месяцами ничего не происходит, свято ждешь таких дней...
– последнее она произносит едва слышно.
– Ну ладно, с богом!
– И обнимает меня одной рукой, другой придерживая простыню.
– Пока... спасибо еще раз.
Надя махнула, улыбаясь глазами.
У Диминой стороны кровати навалено немало книг. Образцовая библиотекарская каталогизация... шутка. Покидая комнату, замечаю стоящую на полке серванта фотографию Димы в военной форме.
На улице моросит дождь, природа отдыхает после долгих жарких дней. Оглядев подворье, выхожу за ворота. Заспанная Антонина Федоровна стоит рядом с сыном, ожидающим, пока прогреется "волга", а на самом деле - когда я, наконец, выйду.
– Ладно, Христос с вами!
– говорит она, обнимает и целует нас.
– Не лети смотри, сломя голову!
– Ну, мама...
– Ох, какой же ты все-таки худой, тятяшный ты мой!..
– и крепко обнимает меня снова.
– Еще раз спасибо вам большое!..
– смущенно выдавливаю я. Когда ты действительно благодарен кому-то - невозможно подобрать слов, все они кажутся пустыми...
– Ва-а-ай!
– улыбаясь, машет Антонина Федоровна.
– Так, все, мам, ехать надо...
– командует Дима, целует мать и садится за руль.
– До свиданья...
– говорю я в последний раз, и мы трогаем по грязной дороге.
За ночь в бане моя одежда просохла, и теперь мне тепло и уютно. Дима курит, задумчиво бороздит лужи и туман.
Мы пересекаем Чадобец. Я смотрю в сторону бывшего места своей стоянки, мне даже кажется, что могу разглядеть кострище, и мысленно прощаюсь, скорее всего - навсегда. Поселок исчезает за нашими спинами.
– Ты служил что ли?
– решительно, но аккуратно спрашиваю я.
– А ты?
– посмеивается Дима.
– Не пойман - не призывник.
– Ну а я был пойман.
– А... в каких войсках?
– я стараюсь использовать верную терминологию, дабы казаться хоть немного не таким смешным со своими нелепыми расспросами и чувствовать себя не так неловко.
– В инженерных, в стройбате, короче...
– Тут где-то?
– Не-е. сначала в Невинномысске, а потом как в Сибири мороз хренакнул, так нас повезли вообще аж под Иркутск - в тайгу, чтобы железка из нас мужиков делала и защитников...
– В мороз-то самый вариант, КПД выше всего...
– Это да!
– рассмеялся Дима. Вообще, чтобы нам легче служилось, начальство относилось к нашей службе с юмором - так уровень напряжения снижается...
– В смысле?
– Ну, к примеру: им жопу морозить-то не очень хотелось, а то простатиты, все дела... Они из дедов несколько человек за паханов оставили, а сами смылись. "Можно все, но без палева". Хоть стволы забрать догадались...