Чтение онлайн

Твою….

Я прихожу в себя.

Одергиваю руку, с трудом распрямляю сведенное тело, мышцы, хрустят кости лопаток и позвонков, вставая на место.

Я сажусь.

– Прости, кот, - голос хриплый, глухой, чужой, - для меня это тоже тот еще сюрприз.

Я закрываю глаза, восстанавливаю дыхание и успокаиваюсь, снова открываю и кошусь на часы, пытаясь понять, что это было.

Да чтоб тебя!

«Понять» придется отложить на неопределенный срок: время половина первого, и я безбожно опаздываю к новому трупу, потом к еще одному, и в качестве вишенки на торте на «допрос». Я,

мать его, везде опаздываю. А еще надо покормить чертового кота…

Зарецкий, скотина ты высшая, надеюсь, тебя так же разметало и раскрошило, как и меня. Надеюсь, ты так же везде опоздал с утра.

Первый труп не разочаровывает: все грязно, мерзко, так, что хочется забрать не душу, а того, кто с ним это сделал.

Убит ребенок.

Четырнадцатилетний пацан.

Сброшен с крыши заброшенной высотки, компанией гопников. Череп всмятку, мозги и кровь – кашей на асфальте, переломана каждая кость в теле. Просто потому.., что оказался не в том месте, не в то время. Просто потому, что так бывает…

Но вопреки всему и моим ожиданиям особенно, мальчишка уходит легко. Смотрит на меня без страха, все понимает, не задает вопросов. Уходит, а я еще какое-то время стою над изломанным телом, рассматриваю окрашенные кровью волосы, еще по-детски худое, нескладное тело, бледное лицо и начавшие синеть губы. Залипаю, зависаю, вываливаюсь из этой реальности на какое-то время, на несколько минут. В голове пусто. Вообще везде пусто: вокруг, во мне, в нем.

…сдайся, мы ведь оба знаем, что это сам…

Тот же чужой, бесполый голос в голове, что и прошлым вечером.

Он будто выдергивает из этого состояния, ощущения ничто, но… только будто. На самом деле, странным образом заталкивает в него все глубже.

Теперь точно везде пустота, даже перед глазами. Я провалилась в серость, в бесформенный, холодный туман, плотный, как купол воздушного шара.

…они обвинят тебя… странно…

К дьяволу!

Я барахтаюсь в нем бессмысленно и кажется, что совершенно бесполезно, но никак не могу выбраться на поверхность. Голос продолжает звучать, давить на виски, сжимать что-то внутри, стискивать и стягивать меня. Делать маленькой, ничтожной, совершенно беспомощной.

Бесполый, но сильный и уверенный голос.

…кормить золотом с рук. И они будут жрать его подобно свиньям, а ты будешь смотреть. Смотреть и каяться. Мне каяться, как единственному, кому есть дело до твоего раскаянья и разочарования. До всей той боли, которую ты испытаешь.

Что ты такое? Что ты, мать твою, такое и почему ты в моей голове? Почему я…

…жалкие. Скажи, почему ты так хватаешься за это? За… жизнь? Что в ней такого?

Я глотаю ртом воздух, потому что с каждым словом гул в голове и пустота вокруг становятся только сильнее, плотнее, гуще. Потому, что кажется, что оно, чем бы оно ни было, пробралось ко мне под кожу, в кровь и легкие, в сердце. Глаза, нос, рот и уши.

Дергаюсь. Дергаюсь так сильно, что падаю назад и обдираю об асфальт руки. Именно боль помогает вынырнуть, всплыть на поверхность.

Ощущения такие, словно

кто-то загнал в висок раскаленную шипастую спицу и ворочает ей в черепе. Медленно. Неторопливо. Смакуя каждое мгновение.

Перед глазами все расплывается, во рту привкус горечи. Мертвый мальчишка все еще передо мной. На земле. Ничего не изменилось ни вокруг, ни внутри, но… Я вижу будто через залитое водой стекло, через тонкий лист пергамента.

Я еще помню, как ощущается в руках пергамент… Как потрясающе он шершавится, шуршит. И запах его помню.

Я снова встряхиваю головой, все еще сидя на земле, не в силах встать. Новая волна боли рикошетит от позвоночника, через шею и взрывается гранатой в висках.

Ладно.

Поняла.

Сидим.

И я сижу. Просто тупо сижу на асфальте рядом с пустым телом пацана, просто рассматриваю двор, в котором оказалась, деревья, серые мазки неба сквозь их лысые кроны, буро-графитовые лужи.

Рассматриваю и жду. Минут десять. Никуда не тороплюсь, потому что… Ну а смысл торопиться? Все равно везде, где можно, я уже опоздала.

Думаю о том, что надо бы набрать Шелестову и поговорить с ней о том, что со мной происходит. Возможно, она знает.

Набрать надо, но… Когда-нибудь потом.

Мара все еще не простила мне близнецов. Я знаю. Точнее не их, а смерть их бестолковой мамаши. Бывают у собирателей «висяки» - имя, место и время, которые появляются в списке за месяц, за несколько недель, иногда за полгода до смерти. И висят там, зудят, каждый раз бросаются в глаза. Редкое явление, конечно, но тем не менее, случается.

Мамаша близнецов была такой.

И Мара это поняла.

Не знаю как, но прочитала, видимо, что-то по моему лицу. И все еще дуется на меня за то, что я не рассказала, не предупредила. Но… предупредить я не могла. Догадка мелькнула у меня в голове только на несколько мгновений и… даже если бы тогда я была уверена… рассказать бы не смогла. Собиратели не могут распространяться о своих… душах. Список и его содержание – табу. Как тайна исповеди, как медицинские диагнозы, как разговор с адвокатом.

М-да…

Но поговорить, наверное, все же с кем-то да стоит. Вопрос – с кем?

Я поднимаюсь на ноги, все еще перебирая в голове варианты, дохожу до своего малыша, почти не смотря по сторонам, надеваю шлем. А потом слышу дикий, истошный, испуганный крик.

Тело мальчишки нашли.

Уезжаю прежде, чем раздастся следующий прежде, чем заброшка наполнится голосами, зеваками и прочими радостями смерти.

Гоню.

Скорость прочищает мозги, вышвыривает из них все лишнее, весь мусор. Со мной всегда так было.

Я съезжаю с МКАДа, когда Алиса спрашивает, хочу ли я принять входящий вызов. Номер отсутствует в записной, но мне кажется, что я знаю, кто звонит.

– Эли, - голос Аарона звучит из серии «мне-это-не-нравится-но-я-так-и-знал», - Бэмби решила, что хочет стать собирателем.

– Класс, - тяну примерно с той же интонацией. Во мне сейчас ехидства чуть ли не больше, чем в Зарецком, желания сделать кому-то больно – через край. Не знаю, почему меня так злит этот вопрос. Почему так раздражает, что Варя стоит на своем. И гадать настроения тоже не особо…