Бар «Безнадега»
Шрифт:
– Боишься? – тихо, низко тянет Аарон. В голосе все те же злые ирония и насмешка, мрачное удовлетворение. Он будто рад тому, что я понимаю, сколько в нем силы.
Понимаю ли?
Я думаю. Я правда думаю над его вопросом, прислушиваюсь к себе, еще раз прокручиваю в голове слова Зарецкого. Те крохи информации, что знаю о нем. Ковалевский сегодня почти пятнами пошел, когда узнал, что Аарон меня подвозил, зудел в уши, что Зарецкий опасен, что я не представляю с кем связалась, что он наверняка меня использует и бла-бла-бла. Было даже смешно. Ковалевский серьезно полагал, что может на что-то повлиять.
Но…
Я не чувствую от
– Нет, - отвечаю и вижу, как расслабляются плечи и губы хозяина «Безнадеги», как немного светлеют глаза. – Просто я все еще не знаю, кто ты на самом деле.
– Это для тебя важно?
Я снова задумываюсь. Имеет ли значение то, кто он? Или кем был?
Я не верю людям, я не верю иным, я даже призракам не всегда верю. Ему… не знаю. Хочется сказать, что ему тем более, но меня что-то останавливает. Зарецкий упрямый, гордый, изворотливый, сильный. Темный. И еще куча всего, но…
– На самом деле… - начинаю говорить и подхожу к нему, запускаю руку в темные, густые волосы, в непослушные, жесткие пряди. Аарону приходится запрокинуть голову, чтобы посмотреть на меня. Странно, но это не делает его более открытым. Все наоборот, кажется, что это я сейчас открыта перед ним, - нет. Мне кажется, это… привычка, возможно, с примесью любопытства, возможно, оно приправлено необходимостью контроля и паранойей. Но в целом мне все равно. Кем бы ты ни был, я готова позволить тебе узнать, - намекаю на слова, брошенные в лифте.
Аарон ловит мою ладонь, целует так же, как несколько минут ранее, открывает глаза. В их глубине, на самом дне, его ад, его личный демон и что-то еще…
– Доронин сказал, ты собиратель с двенадцати, - звучит низкое. Зарецкий говорит и водит губами по моей ладони, отчего слова звучат приглушенно, а на моей коже мурашки, - я понимаю, почему ты никому не веришь. Они наврали тебе?
– Да, - киваю спокойно. Я давно переболела, меня не трогает.
– Когда узнала правду?
– Когда увидела Его, - пожимаю плечами. – Через два года – незабываемая встреча была… Гребаный Дед Мороз с мешком подарков для непослушных детей.
– А в мешках-то все больше трупы…
– Да.
Аарон задумчиво кивает, втягивает воздух у моего запястья.
– Помнишь, что произошло?
– Нет. И не уверена, что хочу, - я, наверное, даже понимаю, почему искатель задает эти вопросы. Бемби и моя выдержка. Зарецкий такой, какой есть. Его не переделать, и я знаю, на что согласилась.
– Ты поэтому хочешь рассказать Кукле все до конца?
– Отчасти, - киваю. – И ради душ, которые она придет забирать. С ее представлениями о мире, о ней самой в нем, о душах…
– Боишься, что сорвется? – понимает Зарецкий без слов.
– Да. Думаешь, напрасно?
– Нет, - он улыбается, качает головой, снова целует мою ладонь. – Я поддержу тебя. Только…
Аарон не договаривает, прячет от меня выражение своих глаз за опущенными веками, кажется, что расслабляется окончательно.
– Что?
– Лучше, чтобы ей рассказала не ты, а я.
Слова ставят меня в тупик. Я не понимаю причину, по которой Зарецкий хочет поменяться со мной местами. Или понимаю, но не до конца.
– Почему?
–
Сейчас для Куклы главный мудак – я. Пусть так и остается. Пусть ее вера в это окрепнет.Теперь ясно, но…
– Мы не станем подружками, Аарон. Даже просто нормально общаться вряд ли сможем, и дело тут не во мне, - качаю головой.
– Возможно. Только, Эли… Кукла будет искать защиты, наставничества, поддержки, пусть даже минимальной. И придет за этим к тебе. Не к Доронину, или Ковалевскому, или к собирателю, которого к ней приставят. К тебе. Все равно, рано или поздно, осознанно или нет. Это инстинкт, как с цыплятами, Эли. Он в людях и иных еще со времен сотворения мира, - Зарецкий больше не чеканит слова, не бросает их тяжелыми камнями в тишину кухни. Он расслаблен настолько, насколько возможно в его случае, улыбка как тонкое лезвие на красивых губах.
– Хорошо, я в целом, наверное, не против. Только… я не умею общаться с людьми.
– Она больше не человек.
– Но она им была. По крайней мере, думала, что была. Она мыслит как человек, действует как человек, чувствует все еще как человек, - нежная маленькая фиалка. Мамин-папин цветочек, кто ж ей виноват, что в прошлом воплощении она «согрешила». Даже интересно, как именно. – Ее определяют не сила или родители, Аарон, ее определяет…
– Опыт, - усмехается Зарецкий, заканчивая вместо меня. – Думаю, у Доронина его будет с избытком. И я не прошу тебя становиться ее названной мамочкой. Давай закончим на этом, у нас осталось несколько часов, и я больше не хочу тратить их на обсуждение Куклы, Доронина или сопляка Ковалевского. Я хочу потратить их на тебя. И на меня в твоей кровати.
Он поднимается так резко, что я не успеваю даже вдохнуть, подхватывает меня за талию и вытаскивает из кухни, в глазах переливается желание, щерит пасть голод. Губы сминают мои, тело напряжено до дрожи, под моими руками снова закаменевшие плечи. И я веду по ним с ненормальным удовольствием, снова наслаждаюсь каждым движением и жестом.
Мысли из головы вылетают со скоростью света. Все вопросы растворяются, испаряются, как души, ушедшие в брешь.
И я все еще не уверена, что это нормально. Но… в моей жизни вообще мало нормального, так что чему удивляться?
Момент, когда меня отключает, стирается из памяти, момент, когда уходит Зарецкий – тоже. По ощущениям сразу после крышесносного второго раза. Потому что после него в сознании – блаженная пустота.
А вот пробуждение выходит дерьмовым. По-настоящему дерьмовым, потому что снится мне какая-то хрень. Я не помню сам сон, только одно-единственное чувство. Страх. Дикий. Не поддающийся контролю, липкий, вязкий, огромный.
Он сбивает дыхание, выталкивает сердце из груди и тащит его к горлу, крошит в острую стеклянную пыль сознание и разум, выдирает из нутра голодного зверя, что там живет, выворачивает нервы. Стягивает, сжимает, слепит и глушит.
Я скатываюсь с кровати, падаю на колени, выставляя перед собой руки, озираюсь по сторонам, шиплю на забившейся в угол комок чего-то черного. Дыхание сбитое и громкое, зашкаливает пульс, на шее и лбу испарина.
Я тяну руку к черному чем-то, прогибаюсь в спине. Хочу растоптать, наброситься первой, растворить и уничтожить…
Сломать так же, как ломает меня. Напиться крови, чтобы освободиться, чтобы успокоиться.
«Мя», - говорит оно.
«Мя-мя», - тянет протяжно, смотрит глазами-плошками, уши летучей мыши торчат, не двигаются.