Бар «Безнадега»
Шрифт:
Тут ветер, звуки и шорохи ночного города, дождь.
Громова сидит на краю, свесив ноги вниз, курит и пьет, что-то тихо мурлычет себе под нос. Огонек сигареты, как светлячок, оставляет красные разводы на чернильном полотне. Вот-вот погаснет из-за дождя. Узкая спина напряжена, волосы влажные, взъерошенные и растрепанные ветром.
Я подхожу к Лис, сажусь рядом, смотрю на город. Теперь я слышу, что она поет: «Night of the hunter». Песня мрачная, Эли улыбается. Не поворачивает ко мне головы, ничего не говорит, продолжает петь и курить.
Я слушаю, успокаиваюсь, расслабляюсь, только сейчас понимая, как был напряжен и взвинчен. Смотрю на огромный
– Почему ты не рассказал Бемби о том, что представляют из себя собиратели? – спрашивает тихо, снова устремляя взгляд на город под нами. Так тихо, что мне едва удается расслышать слова из-за шума ветра и стука капель о металл.
– Думал, ей будет достаточно увиденного, показанного тобой, - отвечаю.
– Ей надо рассказать, - Эли будто разговаривает сама с собой. – Возможно, показать. Думаю, стоит передать Варю смотрителям.
– Я дал ей еще один день для принятия решения. Если завтра Кукла скажет, что все еще хочет быть собирателем, я позвоню Доронину.
– Хорошо, - улыбается Громова коротко, - почему ты зовешь ее Куклой?
– Она пустая, - отвечаю. – Мелкая, ненастоящая, без собственных мыслей и желаний, без целей. Она – выкидыш этого времени, Эли, в самом отвратительном его проявлении. В ее голове – мусор, рекламные клише и голливудские идеи о мире во всем мире, а сверху этого осознание своей значимости и уникальности.
– Ты только что нарисовал какого-то урода, Аарон, - передергивает плечами Эли. – Варя не так плоха.
– Я у нее в голове каждую ночь, Эли, слежу за тем, чтобы не стало хуже. Поверь, я знаю, о чем говорю.
Громова бросает на меня какой-то непонятный, изучающий взгляд, потом снова передергивает плечами и отворачивается.
– Пусть так. Но Варя еще может измениться, она молода, - еще одно легкое пожатие плечами и немного задумчивое продолжение. – Перед тем, как ты сдашь ее Доронину, я все же хочу рассказать Бемби о том, кто мы. Что ты ей ответил, когда она спросила тебя, почему стала вдруг иной, хотя была человеком?
– Кукла не спрашивала, - пожимаю плечами.
– То есть как? – Лис поворачивает ко мне голову так резко, что с ее волос срываются капли дождя, падают мне на лицо. Я только руками развожу.
– Я же говорю, что умом она не блещет. Наверняка, сочинила для себя очередную сказку и поверила в нее. Люди, по большей части, не хотят знать правду. Особенно когда она не вписывается, рушит устоявшийся порядок, когда пугает, когда мерзкая и грязная.
– Она когда-нибудь спросит.
– Наверняка, - киваю. – Когда будет готова. Что сегодня случилось, Лис? Что произошло в парке и почему ты пьешь?
– Пью… просто устала. Хочу перестать думать. Оказывается, это не так просто, как все привыкли полагать, - немного нервно усмехается. – А в парке… Там труп. И я. Он вырвал ей горло и язык. Все, что поместилось, сложил в ладони, остальное выкинул рядом, прислонил аккуратно, так, чтобы я обязательно увидела, поправил одежду, волосы. Вообще никуда не торопился. Все очень показательно, без лишней суеты. Кровь вокруг. Давно не видела так много
крови, ее запах все еще у меня во рту, - Эли разжимает кулак, и остатки сигареты сбрасывает ветром вниз.– Ты сказала, «чтобы ты увидела»…
– Не знаю, - качает головой Эли. – Но у меня почему-то именно такое ощущение. Возможно, я не права. Но… - Громова поворачивается всем корпусом, отбирает у меня бутылку, делает большой глоток и встает на ноги, спрыгивает на крышу.
– Но? – я оказываюсь там же следом за ней.
– Ты ведь говорил с Дорониным? Уверена, что говорил, парни еще там, а твоя машина стояла у входа. Мне Ковалевский мозг вытрахал своими вопросами, какого хрена я приехала туда вместе с тобой, почему…
– Не делай так больше, - морщусь я.
Элисте идет немного впереди, идет уверенно, быстро, но после моих слов останавливается и удивленно оглядывается через плечо.
– Не делать как?
– Не произноси в одном предложении Ковалевский, себя и вытрахал.
Глаза Эли становятся огромными, она смотрит с недоверием, иронией, на лбу сексуальная складочка.
– Ты же это не серьезно.
– Я очень серьезно. Ковалевский – твоя Кукла, Эли.
– Нет, - фыркает она, - он – трусливый лев.
Я не сразу соображаю, о чем она, а когда доходит, удивление уже на моем лице.
– А я тогда кто? – останавливаюсь в нескольких сантиметрах от Громовой, втягиваю ее запах, смотрю в глаза цвета безоблачного осеннего неба. Собственный голос низкий.
– Не знаю, возможно, король гоблинов? – отчего-то шепчет. Между нами снова разряды и электричество.
– Джарет?
– Это другая сказка, Лис, - качаю головой, склоняясь к губам. Они холодные и влажные из-за дождя, пахнут алкоголем, табачным дымом и Эли. Сладкие и бархатные. Я притягиваю Громову, вжимаю в себя, обнимаю одной рукой узкую талию, вторую кладу на затылок, зарываясь пальцами в короткие пепельные пряди. У нее влажные волосы, мягкие, тело прохладное и тонкое. Ее руки скользят мне под футболку, ногти царапают кожу на пояснице. Громова дразнит, не пускает мой язык внутрь, ласкает кончиком собственного мою нижнюю губу, прикусывает резко и отрывисто, отстраняется на миг. Глаза блестят, взгляд затуманен.
– Да, - кивает медленно.
– Зато она подходит тебе больше, Аарон. Ты – не добрый волшебник.
– Нет, - соглашаюсь, снова ее целуя. Я рад, что Лис это понимает, что видит меня, я рад, что Лис сейчас в моих руках, что отвечает мне, что дразнит, что не сдается. У нее во рту охренительно жарко и сладко. Крышесносно.
Я втискиваю ее в себя сильнее и сильнее, острее ощущая изгибы тонкого тела, вжатого в мое через влажную одежду. Скользя ладонями по спине, лопаткам, талии, шикарной заднице. Мерцаю к ней в квартиру, потому что дождь и ветер надоели, потому что я хочу Громову под собой и вокруг меня, извивающуюся, стонущую, царапающую в кровь мою спину. Потому что мне мало ее сейчас, но…
Мы не договорили.
…мысль зудит где-то в подсознании дрелью придурка-соседа. Там я ее и оставляю.
Потом.
Я подталкиваю Эли к ванной, стягиваю куртку, футболку, расстегиваю джинсы, пока она занята моей одеждой, не прекращаю целовать. Это похоже на какое-то наваждение, на сумасшествие, но я не могу и не хочу с этим ничего делать. Мне отлично. Мне охренительно. Так, как не было уже очень давно.
Лис прекрасна, нетерпелива, голодна, немного пьяна.
Похоть между нами, жажда, голод. Порок и искушение. Темные, огромные, неотвратимые. Как цунами, как чертов зыбучий песок.