Апшерон
Шрифт:
Корреспондент знал, что нефтяники не любят многословия. Слово "болтун" считалось у них наихудшим ругательством. Но на душе у мастера, должно быть, слишком уж накипело. Корреспондент опять вынул из кармана блокнот, чтобы записать слова старого мастера, но так и остался сидеть, подперев рукой подбородок и сосредоточенно слушая. А Рамазан, словно торопясь дать выход возмущению, клокотавшему в нем, продолжал без передышки:
– Если бы я, работая, не думал обо всем, что двигает наша нефть, моей работе была бы грош цена. Надо работать не по часам, а по совести! А если у тебя нет совести, - отойди от нефти, ищи себе другую работу!
– А разве
– заметил шутливо корреспондент.
– Конечно, нужна, - тем же серьезным тоном ответил старик.
– Но дело в том, что в нашем деле мало и одной совести. Надо сердцем чувствовать, что такое нефть! Одним словом, - чуть смягчив голос, обратился он к управляющему, - я прошу, чтобы мне не мешали бурить нефть. Дайте распоряжение немедленно отправить трубы на буровую.
Почувствовав, что речь получилась слишком длинной, мастер недовольно покачал головой и, как бы оправдываясь, добавил:
– Вынуждают человека столько говорить, право...
Затренькал городской телефон, стоявший на столе управляющего. Кудрат быстро взял трубку:
– Товарищ Бадирли? Отдыхать, конечно, приятно... Да... Почему вы не доставили трубы на сто пятьдесят пятую буровую?.. Не дают баркаса? Надо уметь требовать и добиваться того, что требуешь, товарищ Бадирли!..
– Губы Кудрата слегка задрожали, выдавая его раздражение... Он посмотрел на часы: Сейчас двенадцать... Двух часов вам достаточно? Что, маловато? В таком случае убавляю срок на полчаса!.. Если бы даже требовалось разбудить и двадцать человек, не стесняйтесь. К половине второго трубы должны быть на буровой.
Кудрат положил трубку и обернулся к Рамазану:
– Уста, если через полтора часа трубы не будут доставлены, потрудись побеспокоить меня еще раз. По телефону, конечно.
Рамазан взглянул на свои большие карманные часы, поднялся и хотел идти. Кудрат остановил его.
– Как там у вас Таир Байрамлы? Говорят, он хорошо играет на сазе, поет?..
Мастеру нравилось внимание управляющего к ученикам. "Раз интересуется молодежью, значит - дело пойдет!" - подумал он и принялся расхваливать Таира:
– Бойкий парень! Наши деревенские ребята вообще на редкость способны. А поет он так, что слышно чуть ли не в Наргене...
– А как с работой? Справляется?
– Да он и в работе не промах. Я им очень доволен.
Старый мастер всегда хорошо относился к ученикам, а за тех, в ком находил способности к нефтяному делу, стоял горой. Правда, перед самими учениками он и виду не подавал, что относится к ним с отцовской любовью, бывал неизменно строг и взыскателен, однако в самой этой строгости угадывалось горячее желание подготовить из молодежи хороших мастеров. Учить и воспитывать молодежь, растить смену старым кадрам считал он первейшей своей обязанностью. Среди опытных мастеров, которых знал Рамазан, были и такие, которые забывали об этом своем долге, смотрели на ученика, как на лишнюю обузу. И нередки еще были случаи, когда молодые деревенские парни, поработав на промысле месяц - другой, бросали работу и уходили обратно к себе домой. Рамазан винил в этом только буровых мастеров.
– Да, я очень доволен Таиром, - повторил он еще увереннее и строже. Стоит объяснить что-нибудь, сейчас же схватывает, запоминает. Вот жаль только, что...
– Чего жаль?
– Все еще одним глазом в деревню смотрит...
Заметив, как нахмурился управляющий, старый мастер сразу спохватился и, не желая создавать невыгодное впечатление о своем ученике, поспешил добавить:
–
Когда я гляжу на него, будто вижу свою молодость. Я был так же упрям и заносчив, как Таир. Не выносил лишнего слова и обид никому не спускал...Рамазан вспомнил те времена, когда он впервые приехал в Баку. Отец его был бедным земледельцем. Арендовал клочок земли у бека, пахал, сеял, а себе оставалась только одна шестая урожая. Рамазану тогда было семнадцать лет. Однажды сын бека, молодой человек с пышными усами, прискакал на гумно и, обвинив его отца в утайке урожая, начал ругаться. Рамазан не вытерпел и ответил еще более крепким ругательством. Пришпорив коня, сын бека ускакал прочь.
Отец долго уговаривал Рамазана пойти к беку и попросить прощения. Рамазан не согласился. "Умру с голоду, но унижаться не стану!" - настойчиво твердил он. А на следующий год бек обвинил его отца в неблагодарности и отказал в земле. Но и это не сломило Рамазана. Он поехал в Баку и поступил на промысел.
– И я был таким, как Таир, - закончил старый мастер, усмехнувшись в седые усы.
– Тоже бил по рукам любителей лазить в чужую миску. И так же, как он, работая на промысле, не мог оторваться мыслью от старой отцовской хибарки. Все думал сколотить деньжонок и вернуться туда...
– Между тем, что было и что есть теперь, - возразил Кудрат, - огромная разница. Тогда деревенская молодежь боялась города. Теперь Баку стал для нее источником культуры и знаний. Не так ли?
– Так и есть.
– Старый мастер вздохнул.
– В те времена нас ждали здесь адские муки. Работа на промыслах была хуже каторги. Поэтому и старались сбежать с нее при первой возможности...
– задумчиво проговорил он и умолк, словно вновь охваченный воспоминаниями.
Кудрат вдруг вспомнил старушку - жену Рамазана, их семьи были связаны давней дружбой.
– Передай, уста, мой привет тете Нисе, - сказал он и протянул мастеру руку.
– Давно не видел ее. Буду посвободнее, обязательно зайду отведать ее пельменей.
– Милости просим!
– ответил старик, попрощался с Кудратом и журналистом и несвойственной его годам легкой походкой направился к двери.
Поднялся и журналист.
– Чудесный старик!
– воскликнул он.
– Завтра непременно побываю у него на буровой.
Исмаил-заде, оставшись один, позвонил домой. Не дождавшись ответа, он встал из-за стола и задумчиво прошелся по кабинету. Выругав себя за то, что в последние дни совсем забыл о существовании семьи, он начал собираться домой. Запер ящик стола и вызвал секретаршу.
– Идите, отдыхайте. И помните впредь, что у вас есть дом, семья...
Секретарша недоуменно вскинула на него глаза:
– Вот уже сколько дней вы сами не были дома. С вечера Лалэ-ханум звонила вам несколько раз.
– Я тоже еду.
– Исмаил-заде решительно направился к двери, но опять затрещал внутренний телефон, и он вынужден был вернуться. Схватив трубку, поднес к уху:
– Да, я... Как, авария? На какой буровой?
Секретарша безнадежно покачала головой и вышла.
– Еду! Сейчас выезжаю!..
Бросив трубку на рычаг, Исмаил-заде выбежал из кабинета.
Во дворе он разбудил спавшего на сиденье шофера:
– На сто пятьдесят четвертую!
Машина помчалась к берегу.
У пристани Кудрат пересел в моторную лодку и через каких-нибудь четверть часа подъехал к сто пятьдесят четвертой буровой. Выпрыгнув на мостки, он подошел к скважине и увидел рабочих, которые, выбиваясь из сил, боролись с грязевым фонтаном.