Апшерон
Шрифт:
Таир сам не понимал, что творилось с ним. Неужели это была любовь?
5
В баркасе сидело шестеро. Глаза всех были выжидательно устремлены на Таира, который настраивал саз.
Море было чисто и прозрачно, как стекло. Баркас слегка покачивало, и люди, подставив лица северному ветерку, наслаждались прохладой после жаркого дня. Широкая грудь утомленного моря слегка вздымалась, и над Каспием снова всеми красками переливались огни заката. Солнце уже скрылось, оставив на горизонте свой розово-багряный след.
Рассекая зеркальную поверхность моря, словно торопясь поскорее доставить
Мастер Рамазан, положив руку Таиру на плечо, сказал:
– Пой, играй, сынок. Песня помогает человеку жить.
– Старик вздохнул, и Таир понял, что он думает о своих сыновьях.
– Когда я слышу звук этих струн, будто молодею...
Таир прижал саз к груди, ударил гибкой косточкой по струнам и вдохновенно запел:
Ты мой месяц высокий, солнце мое и луна,
Жизнь, богатство, счастье мое и весна!
О тебе лишь единой мечта у меня одна.
Сказкой стали слова твои на устах у меня.
Таир словно искал глазами возлюбленную, но вокруг расстилалось лишь море, и только одинокие вышки проплывали мимо баркаса.
Играл Таир с большим мастерством и пел именно то, что хотелось слышать сидевшим здесь молодым людям. Лица у них светились улыбкой.
– Браво, Таир, браво!
– восторженно сказал Джамиль.
– Все у тебя есть, жаль вот, только нет твоей Зухры...
Но Джамиль ошибался. В душе Таира была своя Зухра - Лятифа. И если бы не мечта о ней, его песня не звучала бы так волнующе. Затягивая на высоких нотах заключительный стих строфы, он думал о Лятифе. Ему даже казалось, что девушка стоит где-то вдали, прислушиваясь к его пению, и он пел все громче, и все сильней ударял по струнам саза.
Теперь Таир часто встречался с Лятифой. При каждой встрече он открывал в ней все новые прекрасные черты, ранее не замеченные, и радовался, что первое впечатление не обмануло его. Он уже искал случая, чтобы открыть ей свое сердце, но, не будучи уверен в ответном чувстве Лятифы, не решался, и заветные слова любви так и оставались невысказанными. Ему хотелось, излить свою душу хотя бы словами песни. Видя, что баркас подходит к буровой, Таир выпрямился и, повернув голову в сторону культбудки, где в это время должна была находиться Лятифа, пропел последний куплет с особенной силой:
Даже райские птицы боятся твоих кудрей.
Онемели павлины от сладких твоих речей.
Я несчастен, Вагиф, из-за черных твоих очей.
Кто б ни встретился мне на пути - пожалей!
Песня смолкла. Лица слушателей были задумчивы. Таир спрятал саз в чехол и затянул шнурок.
– Концерт окончен!..
– сказал он, стараясь скрыть волнение, и как только баркас причалил к буровой, первым выпрыгнул на мостки.
Таиру хотелось сейчас же увидеть Лятифу, услышать ее похвалу, - ведь это о ней и для нее он пел. Лятифа не показывалась. "Неужели уехала, не подождав меня?" От этой мысли у Таира сжалось сердце, и он тоскливо посмотрел в сторону культбудки. Но вот послышались легкие шаги, и Таир резко повернулся направо.
Некоторое время они молча разглядывали друг друга. Только Таир хотел поздороваться с девушкой, как показались высадившиеся из баркаса рабочие. Пришлось подождать, пока
они отойдут подальше.Но и после того, как все прошли, Таир молчал, словно позабыл самые простые слова. Наконец он промолвил:
– Добрый вечер, Лятифа!
И умолк, чувствуя, что голос у него дрожит.
Лятифа ответила на приветствие и спросила, почему они опоздали.
Таир обрадовался возможности начать разговор и сказал улыбаясь:
– Ждали баркаса. Наш горе-капитан опять забежал куда-то опрокинуть рюмочку.
Не о том, однако, хотелось говорить. Заметив, что Лятифа торопится, Таир спросил:
– Куда ты спешишь?
– Я опаздываю. У нас во Дворце культуры сегодня идет "Кёр-оглу".
Улыбка мгновенно исчезла с лица Таира. Насупившись, он опустил голову. Надо же было Лятифе заводить речь о спектакле! С кем же она идет? А Лятифа, словно не замечая перемены с Таиром, указала глазами на саз, который держал он подмышкой:
– Твой?
– Да... Мать прислала из деревни.
Лятифа удивленно приподняла брови:
– Ты умеешь играть? Это не ты ли пел в баркасе?
– Я.
– Да ты настоящий артист!
Таир поднял голову и смело посмотрел в глаза девушки.
"Если тебе нравится, как я играю и пою, так почему не любишь меня?" мог бы сказать он, но не хватило смелости. Вместо этого он уныло проговорил:
– Может быть... Но какая в том польза?
При всей своей молодости и неопытности Лятифа поняла, что хотел и не мог сказать Таир. Едва сдерживая улыбку, она отвернулась.
– Правда ведь?
Лятифа не успела ответить, - послышался голос мастера Рамазана:
– Таир! Все ждут тебя, сынок...
– До свидания, я пошел, - сказал Таир, направляясь к Джамилю, в паре с которым работал.
– Видел?..
– шепнул он другу на ухо, хотя говорило в нем больше тщеславие, нежели радость.
Джамиль издали наблюдал их во время разговора и догадывался, что ничего особенного в их отношениях не было. Заметив на его лице насмешливое недоверие, Таир обиделся:
– Что? Не веришь? Или не видел?
– Лятифу-то я видел, а вот, что она влюблена в тебя, этого не заметил.
– Довольный своим ответом, Джамиль рассмеялся: - Не торопись, брат. Тише едешь, дальше будешь...
Таир нахмурился и шагнул к мастеру:
– Я готов, уста!
Старый мастер бросил на него суровый и недовольный взгляд из-под нависших седых бровей. Таир понял, что причиной этому была его затянувшаяся беседа с Лятифой.
Не сказав, однако, об этом ни слова, мастер обернулся к рабочим:
– Начали!
И в миг все механизмы буровой пришли в движение.
6
Около одиннадцати часов вечера из-за нехватки труб работа на буровой приостановилась. Трубы должны были доставить сюда вчера, но они все еще лежали на берегу. Рамазан сердито шагал взад и вперед по буровой, проклиная начальника отдела снабжения треста Бадирли. Несколько раз он звонил в контору бурения и, не найдя никого на месте, позвонил Кудрату Исмаил-заде. Но и управляющего не оказалось в кабинете. Тогда взбешенный мастер потребовал, чтобы ему немедленно разыскали капитана "Чапаева", и, когда тот позвонил, сердито крикнул в трубку: